Виталий стоял прямо на выходе из аэропорта, в руках держал «Правду». Он всё такой же загорелый, как и после Ливана. Возможно, Казанов оттуда и уезжал ненадолго.
— Вот это встреча, — сказал он, будто мы встретились случайно. — Я тут по делам, а вы как раз прилетели, Алексей Владимирович.
В такую случайность я не верил.
— Как всегда, вовремя, — сказал я и пожал Казанову руку.
— Ну и как там, в горах Афгана? — спросил он.
— Жарко. Вы же не просто газетку почитать пришли в аэропорт, верно?
— Само собой. Я вас подброшу, — предложил Виталий пройтись к нему в машину.
Мы сели в «Волгу». Дорога потянулась, и я понимал, что впереди меня ждёт не меньше вопросов, чем в Кабуле. Казанов попросил меня ещё раз пересказать всё, что я знал.
Пока мы ехали, Виталий дал мне понять, что хотел бы знать о командировке всё. Я рассказал ему. Коротко без приукрашиваний, рассказал всё, что произошло в Афганистане. Про операцию в Тора-Бора, про то, как Дорохин предал нас. Про то, как он пошёл против своих, а потом погиб.
Казанов слушал молча. Лицо его оставалось спокойным, но я видел, как внутри он перебирает каждое слово.
— Значит, так, — сказал он наконец, убрав газету под мышку. — Поехали в одно место. Нужно поговорить.
Пока мы ещё раз обсудили всё, машина плавно свернула на Садовое кольцо. Через несколько минут Казанов дал команду остановиться.
— Давайте выйдем, пройдёмся.
Мы вышли из «Волги» и пошли в направлении Чистых прудов. Людей почти не было, только парочка молодых влюблённых на скамейке и старик, кормивший уток.
Самая настоящая осень в Москве с пожелтевшей листвой.
Сначала Казанов молчал. Шёл рядом, держа руки за спиной, как на обычной прогулке. Я ждал и не торопил его.
— Дорохина сдал один из наших, — наконец, заговорил он. — Вернее, уже не наших. Его давно завербовало ЦРУ. Американцы хотели одного — втянуть нашу армию в эту войну глубже и подорвать всё, что мы там строим. Им нужно было представить, в том числе и в прессе, что наша армия несёт огромные потери и вообще занимается зверствами. Отсюда и неоправданные операции, ужасное планирование и полное отсутствие компетентности. Дорохин как раз и отслеживал, что чем хуже работает командир подразделения, части, бригады, то тем выше его двигали. А грамотных сливали. Вот такая петрушка, Алексей.
— Значит, предательство было наверху.
Казанов кивнул.
— Да. И Дорохин стал жертвой этой игры. Но он лишь мелкая сошка.
Я почувствовал, как внутри холодеет. Наша же внутренняя гниль, проданная врагу.
— Спасибо, Виталий, — сказал я тихо. — За честность.
Казанов помолчал, прежде чем продолжил.
— Так что, Лёша, там сейчас идёт серьёзная зачистка. Кадры проверяют жёстко, летят головы. И твоё присутствие в Афганистане сейчас будет нежелательным. Ты слишком много видел, и слишком многие могли захотеть сделать так, чтобы ты… развидел.
Когда мы вернулись к машине, Казанов протянул руку, давая понять, что разговор закончен.
— Удачи, Алексей. Водитель вас отвезёт домой.
Я пожал руку Казанову крепко.
— А вы?
— Знаете, есть у каждого человека места, где ему спокойно. Хочется прогуляться и подумать.
Я кивнул, но решил переспросить Виталия.
— И у вас такое место Чистые пруды?
Казанов похлопал меня по плечу и глубоко вздохнул.
— Нет. Я больше Крым люблю.
Март 1985 года, Москва, редакция газеты «Правда».
Вечер выдался длинным, и в редакции остался только я, да вахтёр на первом этаже. За окнами гудела Москва — редкие машины, далёкий звон трамвая, приглушённый шум города. А у меня перед глазами были не фонари, а горы Афганистана и пыльные улицы Бейрута.
Я сидел за своим деревянным столом, исцарапанным временем, и грохотал по клавишам «Агат-9». Я уже несколько часов не отрывался от работы. Рядом остывал чай — крепкий, горький, с тёмным налётом на стенках стакана.
Я писал книгу. Не отчёт для редакции, не официальную сводку, а книгу о том, что видел сам. Все эти игры наверху, интриги и распоряжения — пусть ими занимаются генералы и политики. Меня интересовало другое — простые солдаты. Парни, с которыми я ел из одного котелка, делил сухпай, шёл в колонне под обстрелом.
Без них нет ни войны, ни победы. Всё держится на их усталых руках и вере, которая иногда сильнее пуль.
Я вспоминал тех, кто в Ливане и Сирии выводил раненых из-под миномётов. Тех, кто на афганских тропах падал от жажды и снова вставал.
Я хотел, чтобы их помнили. Такими, как они были — живых и настоящих. С потом на лицах, с усталостью в глазах…
Слова ложились тяжело, но честно. Я бил по клавишам, и в голове звучали не мои фразы, а их голоса. Я писал о том, как они матерились на жаре, как делили последний сухарь, как смеялись, когда было уже не до смеха. Мне хотелось, чтобы на этих страницах осталась не война как сводка, а война как жизнь. Настоящая, без прикрас.
Я потянулся к стакану, сделал глоток. Чай был холодный, металлический на вкус, но он помогал не уснуть. Я откинулся на спинку стула и долго смотрел на лист, где строчка за строчкой оживала моя память.
Эта книга должна была стать их голосом. Моим долгом перед ними.
