Вернулся домой и застал там портного, мило беседующего с хозяйкой за чашкой чая с вареньем о тайнах кройки и шитья. Он привез готовый парадный мундир, вицмундир и летний белый мундир с укороченным летним пальто, фуражку летнюю, треуголку и лаковые штиблеты с белыми перчатками. Сразу прикрепили на правую сторону парадного мундира два ордена – Владимира с мечами и Станислава (нет, все же надо прикупить дубликат Владимира с мечами, а то снимать замучаешься, его же и с сюртуком положено носить, и с вицмундиром тоже). На рубашку со стоячим воротником «а-ля Георг V» повязал новую «Анну» на шейной ленте. Надел треуголку, причем неправильно, портной показал, как надо – острым краем вперед, как клювом. Лаковые штиблеты с перчатками дополнили образ посла великой державы. Посмотрел на себя в зеркало – все блестит и переливается (рассчитано на большие залы со свечами, отражающимися в зеркалах), а вот как это будет выглядеть в пыльной африканской степи (может быть, там придется вручать верительные грамоты) – ума не приложу. Все же в этом посольском мундире есть что-то швейцарское – не от страны, а от профессии: так и хочется самому себе дать «на чай». Портной позвал хозяйку, пусть оценит женским взглядом, не иначе хотел покрасоваться своей работой перед вдовушкой, старый черт!
– Ах, Александр Павлович, – пропела глубоким контральто[93] хозяйка, – как вам идет этот мундир! Вы будете иметь колоссальный успех у дам!
Да уж, посмотрим, какие там дамы, скорее всего такие, что без слез не взглянешь, и быстро прочь побежишь, чтобы не догнали. Слышал я, что в Африке ценятся толстые женщины, как раз такие, каких я не люблю, так что, не дай бог, это пожелание сбудется. Так как «построение» мундиров вместе со всеми причиндалами было предварительно оплачено МИДом, вручил портному красненькую, после чего он с удовольствием помог мне сложить и упаковать в чемодан это чудо и «последний писк» портняжной моды. Забрав свои чемоданы и распрощавшись с хозяйкой, отправился на вокзал и поздно вечером следующего дня был в Москве.
Приехав в Москву, позвонил с вокзала на Рогожскую, поскольку сименсовский аппарат уже должны были установить (дед так и не распорядился об установке телефона, считая его ненужной игрушкой). Трубку взял дворецкий и сказал: «Алё» – надо же, быстро выучился, хоть и старик. Он меня не узнал – первые аппараты меняли голос достаточно сильно, хотя «Сименс» был получше «Белла». Но, признав, сказал, что у нас все в порядке, дом постоянно охраняют два охранника (просил их вернуть на службу), кухарка приходит всем готовить, а горничная – убирать.
Я погрузился в заботы по подготовке экспедиции, не забывая о заводских проблемах. Поехал в банк, положил туда деньги из домашнего сейфа (меньше соблазна лихим людям его вскрыть) и завел отдельный счет в 400 тысяч рублей на нужды завода и строительство с доступом к нему только совместно двух лиц – управляющего заводом и душеприказчика. На счете, вместе с переложенными из дедовского сейфа средствами, осталось 250 тысяч ассигнациями и почти 300 тысяч рублей в золотой монете. Зная, что скоро Витте переведет все с серебряного рубля на золотой (что часто представляют в виде особой заслуги будущего премьер-министра), причем золотая русская монета при этом «похудеет» почти на треть, например ходовой 10-рублевый червонец – с 11,61 г чистого золота при Александре III до 7,74 г при Николае II, решил перевести все оставляемые ассигнации в золото, причем половину – во французские франки. До этого спросил, как выгоднее купить французское золото – на ассигнации или на русские золотые монеты. Выяснилось, что из-за падения курса франка рубль укрепился, то есть сейчас выгоднее избавиться от ассигнаций (кто знает, что там за год произойдет, чего еще Витте учудит, история уже пошла немного другим путем, а золото – всегда золото), поэтому дал поручение банку перевести 170 тысяч ассигнациями в золотые франки, без разницы, 10- или 20-франковыми монетами. Решил, что 80 тысяч потрачу на экипировку отряда, и есть у меня идея, как можно сэкономить.
