Третий дом по улице Большой стоял совсем недалеко от ворот княжеской цитадели. В первом после смерти Люта жил сын Радим, а в дом Горана переехал его старший сын Ворон, который так и трудился начальником политической полиции. Любава в своем доме сейчас жила одна. Она пару лет назад овдовела.
Годы поменяли боярыню несильно, и она оставалась почти все той же, какой ее запомнил Коста при первой встрече, что случилась пятнадцать лет назад. Только вот морщины окружили по-молодому острые и проницательные глаза, и глубоко прорезали щеки. Впрочем, на ее способностях годы не сказались никак. Любаве недавно перевалило за пятьдесят, в поле она спину не ломала, а потому оставалась крепка и здорова, и по-прежнему отличалась цепкой, невероятно емкой памятью и умом. Коста свою тещу безмерно уважал.
Семейный обед сегодня не задался. Любава сидела задумчива и молчалива, впрочем, как и пан полковник с супругой и детьми. Два его сына служили в Сотне, как и положено отпрыскам нобилей, а дочери четырех и десяти лет чинно лопали принесенную служанками снедь, тщательно выбирая нужный столовый прибор. Анна смотрела за этим как орлица, карая каждый промах с неизбежной неотвратимостью.
— Что думаете, матушка? — спросил, наконец, Коста, когда дети доели сладкое и вышли из-за стола. — Государь здесь, княжич Кий тоже. Договорятся они, как считаете?
— Думаю, нет, — ответила после раздумья Любава. — Мне многое доносят. Бунтовать хотят бояре из дальних жупанств. Думают, смогут продавить волчат, раз уж старый волк богу душу отдал.
— Не будет ли Кий хуже, чем отец его? — задумчиво произнес Коста, разглядывая кусок ветчины на вилке. Он макнул ее в горчицу, посолил и отправил в рот. А потом добавил, шамкая набитым ртом. — Княжич свиреп, аки дикий зверь. С ним тяжело сладить будет.
— Да вот я и не пойму, чего они затеяли, — Любава потерла виски ладонями. — Ведь по всему выходит, что им выгоднее, чтобы все по-прежнему было. Кий — тот еще коржик на меду, я его с малых лет помню. Он полмира кровью зальет. И они сами в эти жернова попадут.
— Так, значит, матушка, используют его, — продолжил Коста. — Неужто для того, чтобы за него править, пока он воевать будет? А то и вовсе, сгубить его в походах этих, а при его сыновьях власть под себя подмять.
— Да, похоже на то, — неохотно ответила Любава. — А из этого что следует, зятек?
— А из этого следует, матушка, — включилась в разговор Анна, — что в первую голову наша семья под нож пойдет, и семья боярина Збыслава. Они нас нипочем в живых не оставят. Слишком уж много власти у нас и денег.
— И я тоже так думаю, — кивнула Любава. — По всему выходит, Константин, что нам государя держаться нужно и княжича Берислава. Если Кий и его свора к власти придут, конец нам. Мы со Збыславом так и вовсе жуткую смерть примем. Нам все припомнят. Мы же столько лет эту сволочь за горло держали. Знаю, что проклинали меня на капищах не раз, и ведьмой ославили. Я говорила со Збыхом сегодня, он тоже за государя стоит.
— Что же не схватят мятежников, если их имена известны? — удивилась Анна, а мать и муж посмотрели на нее снисходительно, словно на человека недалекого. Она была умна, но всех политических раскладов не знала.
— Видишь ли, доченька, — пояснила Любава. — Во-первых, никакого мятежа пока и в помине нет, а есть лишь сплетни из лесных углов. Не будешь же ты хватать из-за такой малости аварского хана или урожденного князя сербов, к примеру. Это в Братиславе у нас Римская империя, а в дальних углах о ней и не знают толком. Отойди три мили от города — там те же обры коней пасут, что мою семью когда-то в полон увели. Причем очень даже может быть, что те самые обры это и сделали. А во-вторых, мы знаем далеко не всех! Что толку, если ты ядовитой змее один зуб вырвешь? Она все равно ядовитой останется. Думаю я, что и Звонимир, как глава Тайного Приказа, и Ворон знают о них, но пока все ниточки собирают в кучу.
— Деньги надо спрятать, — сказал Коста и повернулся к жене, — займись этим, Анна, и немедля. А я на службу поеду. У меня сегодня гонец из Константинополя должен прискакать. Что-то неспокойно мне…
Черный город занимал несколько кварталов Братиславы и был государством в государстве, окруженный своей собственной стеной. Тут его воины и жили, и трудились, и даже детей водили в школу. Она у них своя была. Здесь же располагалась темница, бежать из которой пока не удавалось никому. Ее лично государь проектировал, поражая окружающих знанием множества мелочей, которые нормальному человеку и в голову не придут.
