— Я этого делать не буду. — Мажаров слышал, как тяжело дышал в трубку секретарь. — Если хотите — приезжайте и снимайте сами… Но тогда мне придется обратиться в областной комитет! А возможно, и в ЦК!
— Я так и знал, что вы окажетесь склочником и жалобщиком! — сердито заключил Коробин. — Ну что ж, обращайтесь куда хотите… Но должен вас предупредить, что нам придется всерьез подумать, сможете ли вы быть парторгом в Черемшанке.
— Не запугивайте меня! — ответил Константин. — Быть мне здесь парторгом или нет, не вы будете решать, а коммунисты!
Он повесил трубку и только тут вспомнил о Нюшке. Уронив на пол тряпку, она стояла у двери и смотрела на него с нескрываемой жалостью.
— Уезжали бы вы отсюда, Константин Андреевич. — Она пугливо покосилась на дверь. — Все равно сживут вас со свету… Сживут!.. Или так замарают, что за всю жизнь не отмоешь!
— Грязь не сало, высохло и отстало! Так, что ли, говорят? — Ему было неловко, что он плохо подумал о женщине вначале, и вместе с тем было радостно, что ошибся. — Если вы все меня поддержите, никто страшен не будет! А бросите на произвол судьбы, тогда, конечно, сомнут…
— Да я-то чем могу вам помочь, чудной вы мужик! Какая во мне сила?
— Такая же, как и во мне…
— Ну уж с вами они легко не сладят! — Она словно спохватилась, что еще минуту тому назад говорила совсем другое, и засмеялась: — Ну, бог по выдаст, свинья не съест!
Константин стремительно вышел из комнаты, ветром сорвался с крыльца. Сейчас он не имел права терять ни одной минуты!
Он обрадовался, застав Дымшакова на конюшне. Тот стоял, широко расставив ноги, и играючи кидал вилами навоз на телегу. Увидев Константина, он только кивнул ому и начал торопливо поддевать пласты потолще, чтобы скорее загрузить телегу.
— Трогай! — крикнул он возчику и подошел к парторгу. — Чего такой хмурый?
У Егора чуть дрожали руки, пока он сворачивал цигарку и слушал Константина.
— Н-да, окружают со всех сторон, гады! А что, если нам не послушаться Коробина и все-таки провести собрание? Есть у нас Устав или нету?
— Нет, мы не должны объявлять войну райкому, как бы мы ни были правы! — помолчав, сказал Константин. — Представь, что Иван Фомич ни сном ни духом не ведает, что Лузгин выступил на областном совещании, ни с кем в деревне не советуясь.
— Может, и так, — согласился Дымшаков. — Но назад он ого тоже не станет заворачивать — больно большой камень в воду бросили, и круги далеко пошли… Да и на самого Пробатова, наверное, жмут…
— Ну, Иван Фомич не из тех, кто ходит на полусогнутых! — горячо возразил Константин. — Если узнает, как насильничают тут Лузгин и Коробин, он сразу их поставит на место!
— Тогда чего ж ты мешкаешь! Бери коня и скачи в район! Зайди к Бахолдину, с ним посоветуйся, и если что — звони в обком!
Егор взял в хомутовке седло и вывел из конюшни рыжего меринка.
— Все лошади в разгоне, а этого, словно чуял, придержал!
Константин нетерпеливо принял из рук конюха поводья, вставил ногу в стремя и рывком очутился в седле.
— А как быть с объявлением? — Егор смотрел на него снизу, прищурив острые синие глаза.
— Пускай пока висит… — Напружинив в стременах ноги, Константин ударил в бока коня, и меринок взял с места бодрой рысью.
Все, что происходило сейчас вокруг Мажарова, жило какой-то обособленной от него жизнью: протарахтела мимо телега, но он будто пе увидел ее; завязший в обочине грузовик с завываниями выбрасывал из-под заднего колеса вихри жидкой грязи; женщина в полосатой юбке и яркой алой кофте стояла на бугре и глядела вдаль, затенив ладонью глаза; отставший от кобылы жеребенок мчался по высохшему бурьяну, тревожно и призывно ржал, высоко вскидывая рыжую голову.
«Неужели Иван Фомич не знает, что делается в Черемшанке? Неужели его ввели в заблуждение и насчет плана, и всей этой глупой затеи с закупкой коров? — думал Константин, покачиваясь в седле. — Он, наверное, и не подозревает, какой ценой Коробин собирается выполнять эти обязательства, что вытворяет Лузгин, насилуя волю колхозников. Пока не поздно, я докажу, что это безрассудно — отбирать у людей коров, которых еще недавно мы помогали им приобрести. А если Коробину хочется таким образом выдвинуться и показать себя, пусть проводит свои опыты не на людях!»
Мягкий ветер нес из глубины степи сырой запах развороченной земли и тонкий аромат раздавленной полыни, За маревые увалы пашни текли взбухшие ручьи чернозема, над ними, как большие хлопья сажи, взлетали грачи; у перелеска попыхивал трактор, пуская голубоватые клубки дыма, там что-то слепяще посверкивало.
«Но почему же все-таки Пробатов согласился на этот непосильный план? Ведь если даже я, пробыв так мало в деревне, понял, что все это начинание построено на песке, а не на реальных расчетах, то он-то уж должен был Давно во всем разобраться и не брать на себя то, что не в состоянии выполнить. Он не так честолюбив, чтобы думать о какой-то личной выгоде. Или он по-прежнему, как многие деятели его возраста, верит в магическую силу волевого начала, весь в плену старых привычек и навыков и не может освободиться от того, что стало его второй натурой?»
