Константин въехал в знакомый перелесок и перевел меринка на ровный шаг. Здесь было тихо и светло от известковой белизны берез; серым кружевом сквозили на голубом небе набухающие, готовые раскрыться почки, небесно отливали налитые талой водой рытвины. Перелесок еще не окутался дымком первой зелени, а в глубине его стояли уже птичий свист и перещелк.
За поворотом он увидел женщину — она шла не оглядываясь, тяжело отрывая ноги от липкой грязи. Лишь спустя мгновение он понял, что это Ксения, и заволновался.
«Что я вообще знаю теперь о ней? — с горечью подумал Константин. — Что, кроме того, как она вела себя на собрании в Черемшанке и на том постыдном бюро, где ее исключили из партии? Неужели то, что произошло с нею, не открыло ей глаза на все и она снова повторяет чьи-то чужие мысли о том, как выгодно лишить колхозника его коровы?.. А эта несчастная свадьба! И вечные придирки к ней Коробина, который хочет и сейчас сделать ее козлом отпущения… Я-то тоже хорош! Обиделся и не могу поговорить с нею по-человечески!»
Вначале ему казалось, что все, в чем она обвиняла его, было одним вздором, причудой больного и мстительного воображения. Он не хотел думать о том, что было между ними десять лет тому назад — мало ли чего не случается в молодости! Может быть, он был легкомысленным и ветреным парнем, залетевшим сюда по прихоти войны, истосковавшимся по теплу и ласке и готовым признаться в любви любой симпатичной девушке, пошедшей ему навстречу. В конце концов они оба были молоды и беспечны, и Ксения тоже не должна была бросаться первому встречному на шею. Однако скоро он понял, что напрасно так легко освобождает свою совесть от всех укоров, и чем больше он всматривался в нынешнюю Ксению, тем неотступнее тревожило его прошлое. А после того как он побывал на ее свадьбе, увидел ее на бюро, он уже не мог отрешиться от чувства вины перед нею, будто во всем, что стряслось с нею, он виноват не меньше ее самой, потому что когда-то отравил ее душу сомнением, лишил ее веры в человека. Ведь он тогда просто трусливо бежал от нее, не думая, что станется с нею, бежал, боясь, что, связав себя семейной жизнью, не сумеет совершить ничего настоящего и большого. Он сам еще смутно представлял то дело, в котором должен был проявить свои силы и способности, но верил, что призван влачить не обычную, будничную и серую жизнь, а показать себя на чем-то огромном, близком к подвигу. Теперь-то, спустя годы, он с горечью сознавал всю беспочвенность и наивность своих мечтаний, да если бы он и совершил подвиг, разве он нуждался в какой-нибудь жертве? Он возвратился в родные места, не сделав ничего путного за все годы, и обязан был расплачиваться за малодушие и трусость своей юности…
В потоке солнечного света, струившегося сквозь загустевшие от почек ветки, вспыхнула за ее спиной зеленая косынка, и, видимо, услышав чавкающий звук копыт, Ксения обернулась.
«Какая она красивая! — подумал Константин, любуясь открытым и смуглым ее лицом и крупными каштановыми кольцами волос. — И всегда неожиданная!»
— Не поверите, но я почему-то только что подумала, что это едете вы! — сказала она и улыбнулась. — Что, вас тоже вызвал Коробин?
Он спешился и, ведя меринка в поводу, пошел с нею рядом, рассказывая о разговоре с секретарем райкома. Ее лицо снова померкло, она слушала Константина с грустной отрешенностью.
— Жизнь какая-то стала — не поймешь. — Голос Ксении звучал устало и бесцветно. — Или я не своим делом занимаюсь?.. В райкоме меня обвиняют в хвостизме и прочих смертных грехах, а в Черемшанке я для всех как пугало… В родном доме и то хоть не показывайся — вчера вот разругалась со всеми… Да разве это я отнимаю у людей коров?.. Наверну, так нужно, созрела эта идея, если все об этом говорят… И не от меня зависит, претворится она в жизнь или нет… Не может быть, чтобы те, кто начинает эту кампанию, не взвесили все…
— Да как вы можете говорить об этом умозрительно и с таким спокойствием? — крикнул Константин и шагнул от Ксении в сторону. — Значит, пускай мучаются люди, потому что кому-то взбрело в голову, что назрела такая идея? Да как вам не стыдно, Ксения Корнеевна?
— Но я же маленький человек!.. Ну что вы все от меня хотите? Что я могу сделать одна?
— Это вас Коробин убедил, что вы не должны жить своим умом, а только слушать то, что будет изрекать он!.. Да какое же вы имеете право молчать, если думаете, что это принесет вред не только черемшанцам, но и партии, во что может обернуться наше молчание, вы не подумали? Нет, нет, пусть не надеется этот карьерист, что все ему сойдет с рук!
Ксения подавленно молчала. А Константин говорил все громче и громче, с каждым мгновением становясь сильнее, и уже верил, что способен справиться не с одним только Коробиным…
Прошло еще три недели, и Черемшанка потеряла покой. Допоздна горели в избах огни, допоздна велись долгие и яростные, полные ругани разговоры.
