Каждая встреча враждующих армий, наверно, сопровождается таким разговором на расстоянии, реальным и в то же время призрачным диалогом двух полководцев. Так было и сейчас. «Теперь ты знаешь, что ворота и средние укрепления с ходу не взять, — обратился мысленно к противнику Палеолог. — Чего же ты ждешь, мой паша? Попробуешь ударить в третьем направлении?» «Наверно, с третьей стороны тебя тоже трудно взять, о князь кяфиров, — рассуждал Гедик-Мехмед. — Надо прикинуть, есть ли смысл положить там еще две сотни моих людей». «Сегодня, — думал князь, — ты еще не остыл от побед над итальянцами в Солдайе и Каффе. Для тебя не настало время терпения, ты непременно полезешь». «Мы одолели этих генуэзских латронес[16] на берегу, слава мадонне, то есть — слава Аллаху! — вспоминал паша.[17] — Мое войско — словно конь, брошенный в галоп: остановка ему вредна. Надо продолжать битву, даже если успеха нынче не будет…»
И Гедик-Мехмед в третий раз послал своих муджахидов на приступ. Турки снова пошли на ворота и среднюю часть укрепления; небольшая часть отрядов, выделенных для штурма, навалилась на внешнюю стену, закрывающую вход в ущелье, где жили мангупские кожевники. Битва длилась почти до вечера. Но мастеровые-евреи, среди которых появился сам базилей, отстояли свой квартал. Не добились победы и в иных местах.
Паша велел трубить отбой и возвращение в лагерь.
Люди Мангупа ликовали недолго. К вечеру огромный столб дыма поднялся над побережьем в том месте, где стояла Каламита; когда же стемнело, все увидели пламя большого пожара. Стало ясно, что твердыня пала. Событие вызвало среди феодоритов уныние, жуткие пророчества; и вой юродивой на базилеевом подворье смущал воинов, женщин и старцев Мангупа. Святая ежедневно впадала в неистовство, и в молодой свите князя начали раздаваться голоса, советовавшие послать к ней палача.
Базилей, однако, им не внял. Князь повелел только забрать решеткой зловонную дыру юродивой, чтобы она не вылезала более во двор.
— Мнящим себя разумным людям, — невесело сказал он консулу ди Негроне, — полезно время от времени слушать речи безумцев. Ибо эти часто видят дальше: здравый смысл не застит им вещего зрения души.
Так миновал второй день осады Мангупа — в волнениях, но без штурма; паша, видимо, решил дать своим людям отдых. Вечером Войку с сотней дежурил на стенах. А в лунную полночь, когда молдаван сменила сотня готов, легкая фигурка в темной шали прегратила Чербулу путь у самой казармы. Молодые люди отступили в тень большого ореха.
— Ты жив, ты жив! — шептала княжна.
Злая Евлалия, оказывается, с хихиканьем сообщила принесшей ей пищу Роксане, что с сотником случилась беда. «Покарал господь твоего нечестивца, — прокаркала юродивая, — и то — за твои грехи».
Роксана провела день в тревоге, зная наверняка, что сотник — в самой гуще боя. Она рассказала Чербулу, как трудилась весь день, ни на миг не переставая прислушиваться к грохоту штурмов, к вестям, которые приносили от стен Мангупа женщины. Князь дал работу всем в своем доме: княжна и служанки готовили повязки для раненых. Резали и раздирали бывшие в комнатах, накапливавшиеся десятилетиями в сундуках ткани из льна и хлопка — занавеси, покрывала, даже сорочки базилисс. Княжеской семье ради воинов Мангупа ничего не было жаль.
— Устала? — спросил Войку, чуть вскинув голову движением, которое ей так нравилось.
— Я крепкая, — чуть улыбнулась Роксана. — Да и работой такое нельзя назвать.
Назавтра с рассветом первыми подали голос турецкие осадные орудия. Пушки были выдвинуты на предельно близкое расстояние, дальше начинались кручи, на которые невозможно было их втащить; да и удержаться на зыбких осыпях тяжелые чудища не могли. Железные и медные стволы подняли еще выше, насколько позволяла баллистика. Но ядра опять не достигли цели: диадема мангупских стен стояла для них черезчур высоко. Только в одном месте, в среднем овраге, несколько крупных ядер попало в основание укреплений. Но, врезавшись в мягкий камень, застряли в нем, не причинив вреда.
Тогда под возбужденный бой барабанов османы пошли на приступ. И все повторилось, как и в первый день.
Сотник Чербул бился, как все. Стрелял из лука, колол поднимающихся наверх врагов длинным копьем, а когда лестница перед ним заполнялась османами — ловко отталкивал ее рогатиной. Легкий шлем на его кудрях покрыли вмятины, сорочка была разорвана на плече пулей, но сам юноша оставался без единой царапины. Только пот, соленый трудовой пот струился по челу и торсу, как на пашне, на которой проводили дни в крестьянской работе его отец, деды, прадеды. Точно так же, без устали и отдыха, возделывали кровавую пашню боя сражавшиеся с Чербулом земляки — Салбэ и Корбул, Чикул и Марин. Не ночной поход через горы и штурм дворца, не месяцы, прожитые вместе на подворье, не служба и пиры, вечерние беседы и поездки по княжеству, — только эти часы под пулями и стрелами на стенах крепости позволили сотнику как следует узнать своих товарищей, почувствовать истинную гордость, что он — их соотечественник и соратник.
