— Равным оружием! — внятно ответствовал базилей. — Это невозможно, мессер Гризольди. Для этого надо иметь рога.
— Выходи, братоубийца! — еще сильнее загремел мститель. — Ибо я объявлю тебя перед лицом всего мира подлым трусом. — Гризольди в ярости плюнул.
Князь, побледнев, схватился за меч. Но консул Солдайи решительно выдвинулся к зубчатому парапету стены.
— Эй, Якопо! — крикнул он земляку. — Разве мало тебе той славной трепки, которую князь задал тебе в твоей берлоге? Монархи не бьются с подлыми отступниками, а ты, вижу, изменил и вере, и своей стране. Но я поднимаю твою перчатку. У меня с тобой есть счеты, которые можно наконец свести, и взятками теперь ты себя не убережешь!
Через несколько минут мессер Христофоро во весь опор скакал навстречу своему противнику. Вооружение храброго консула было намного легче, — только стальной нагрудник с наплечниками да шлем. Он прикрывался окованным сталью русским щитом и держал тяжелое, вырезанное из цельного дуба копье. Бойцы сшиблись, разъехались, снова сшиблись. Наконец консул поддел-таки длинным копьем Гризольди, и тот, звеня сталью, тяжело плюхнулся на каменистую дорогу, огибавшую крепость.
Взрыв яростных и торжествующих криков приветствовал с обеих сторон эту победу. И прежде чем турки опомнились, шестидесятилетний консул с юношеским проворством соскочил с коня, вонзил между латами в тело поверженного длинный и узкий стилет-мизерикордию и поскакал к своим. Победитель имел право миловать или добивать.
Перед строем турок появился новый единоборец — татарский мурза, и княжий оруженосец Иосиф галопом понесся ему навстречу. Ловкий ордынец ужом нырнул под брюхо коня, избежав удара копьем, мгновенно выхватил из колчана лук и послал в спину противника стрелу. Иосифа спасла случайность — прыжок в сторону споткнувшегося о камень скакуна.
Оруженосец базилея, однако, тут же повернул коня, помчался за своим врагом, резко взмахнул в воздухе рукой. И татарин, не успевший, в свою очередь, повернуться к нему лицом, почувствовал, как шею его стянула мертвая петля аркана. А Иосиф мчался уже к крепости, резкими криками подгоняя серого в яблоках жеребца. Так и въехали они на всем скаку в ворота. Иосиф — впереди, полузадушенный, тщетно рвавший на горле волосяную веревку ясырь — за ним.
— Итальянец, ордынец, — нетерпеливо промолвил базилей. — Когда же будет настоящий турок?
И словно в ответ, размахивая над головой кривой саблей, вперед вынесся молодой осман. Юноша горячил коня, поднимая его на дыбы, пускал вскачь, заставлял плясать на месте. Он был на редкость хорош на своем арабском жеребце — гибкий и ловкий, со свистом разрезающий клинком воздух, веселый и дерзкий, молодой осман с едва пробивающимся над губой пушком. В рядах турок расцвели гордые улыбки, и даже суровые феодориты залюбовались резвящимся юным храбрецом.
— Этот — мой! — вырвалось у Войку, не сводившего глаз с одногодка. Вокруг засмеялись.
— Конечно, сынок, он твой, — отечески улыбнулся внязь Александр. — Ступай, возьми его!
Еще несколько минут, и они оказались лицом к лицу. Молодой турок отлично владел саблей, в седле — даже искуснее, чем Чербул. При каждой сшибке сын Боура ощущал, как острая сталь с визгом проносится в волоске от его шеи: противник стремился чистым ударом снести ему голову, словно чучелу на майдане. Однако Войку, разгадав прием, теперь вовремя отбивал опасную саблю врага и доставал уже его самого. Вскоре Чербул сбил с молодого аги серебряный остроконечный шлем, и развязавшаяся чалма сползла на лоб, мешая тому видеть.
Турок ловким ударом снес все-таки сотнику половину высокого ворота, а затем попытался сорвать с себя злополучный головной убор. В этот же миг кони бойцов столкнулись, сабля выпала из руки мусульманского воина. Он вылетел из седла, а его жеребец, заржав, бросился прочь.
Упавший юноша с искаженным лицом следил за противником, уверенный, что настал его последний час. Несколько конников-турок двинулись было вперед — выручать любимца своего войска. Но тут же остановились: мангупский воин не спешил воспользоваться своей победой. Войку сошел с коня и остановился в ожидании.
— Что же ты? — закричали ему со стен. — Кончай его!
Но Войку не сдвинулся с места, выразительно помахивая саблей и глядя на своего врага.
Молодой ага понял благородного юношу. Он вскочил на ноги, подобрал свой клинок, и бой начался заново.
Войку вскоре понял, что стоящий перед ним витязь и в пешей рубке не прост, но сотник был все-таки в ней сильнее. Осман же сразу это уразумел. Он видел только сверканье сабли перед своей грудью, все больше чувствовал себя во власти противника. И пугающая мысль о шайтане, покровительствующем кафирам, зашевелилась под его обритым лбом, сковывая руку холодком суеверного страха.
