Войку вышел в теплую, звенящую хорами сверчков, душистую полутьму. За чертой татарского лагеря переливали в золото лунный свет бархатистые волны ковыля. Никто в эту вторую ночь у Эмин-бея не охранял юрту княжьего гостя-пленника. Юноша ступил с расстеленного у порога войлока в шершавую траву. В лагере еще не спали; между большим кругом юрт и станом княжьего аила, едва освещенные угасающими кострами, сновали чьи-то легкие тени. Чербул сделал несколько шагов среди войлочных копен татарских жилищ и остановился. Из-за ближней юрты на грудь витязя бросилась Роксана.
Взяв княжну за руки, сотник повел ее к своему пристанищу. У порога юрты, однако, Роксана решительно остановилась и тряхнула головой.
— Посидим лучше здесь, — шепнула она, — подышим хоть немного чистым воздухом.
Войку расстелил на теплой травяной кочке плащ и усадил на него возлюбленную. Сложив знакомым ему движением руки, словно крылья, Роксана примостилась у его груди. Он с нежностью сжал ее легкую ладонь.
— Что же с нами будет? — спросила княжна.
— Бей дал мне слово отпустить нас, как только сможет, в Молдавскую землю, дав провожатых, — сказал сотник.
— Чего же он ждет?
Войку пожал плечами.
— Не знаю, — усмехнулся он. — Может быть, сам Аллах должен подать ему знамение, может — пророк…
— Скорее — дьявол, — с неприязнью сказала Роксана. — Они служат ему все.
Войку поднес ее руку к губам.
— Может быть, Сана, не спорю, в загадках веры я не силен. Только боюсь: чужие боги всегда казались людям чертями, чужая вера — нечистой. Так что лучше нам ее не судить.
— Кто в своей вере не крепок, тот всегда готов примириться с чужой, — сказала она. — Об этом впереди у нас — долгая речь. Если даст только бог нам быть вместе, если не обманет тебя этот слуга сатаны…
— В старых сказках Земли Молдавской нередко говорится: они прожили до ста лет в счастье и умерли в один день, — вспомнил витязь. — Так будет, верю, и с нами, сколько ни придется для этого одолеть невзгод.
— Да услышит твои слова богородица-дева, — перекрестилась Роксана.
— Потому, милая, — проговорил медленно сотник, — куда бы мы с тобой ни попали и что бы с нами ни случилось, помни: я непременно приду, чтобы выручить тебя, вызволить. Даже смерть, запомни, не помешает мне: расставаясь с жизнью, я успею измыслить способ, как прийти тебе на помощь из-за последней черты.
— Этого уже не потребуется, Войко, — улыбнулась княжна, — я успею соединиться с тобой в тот час. Тогда уж не стану ждать: мой кинжал — со мной.
Эмин-бей преувеличивал: ему не привелось держать Войку на руках младенцем, хотя мальчишкой витязя он, конечно, знал. Знатный татарин был взят в плен Штефаном-воеводой под селением Липник у Днестра, во время неудачного набега ширинской орды на Молдову. Заключенный в Белгородской крепости в острог, он вскоре перешел под честное слово жить в построенный для него дом во дворце цитадели и безбедно провел в Монте-Кастро четыре года. Домой, под руку брата, тогдашнего бея Мамака, Эминек не спешил: с братом он не ладил. Мамак, к тому же, мог строго спросить с него за сына, схваченного в том же бою молдаванами и посаженного, по приказу Штефана, на кол. Брату могло показаться странным, что сына его казнили, а Эминеку сохранили жизнь.
Года за два до падения Каффы Мамак умер — «стал грузом повозки скрипящей», — так выразился тогда Эминек, не без удовольствия сообщая новость белгородским друзьям. И узник старого Монте-Кастро тут же исчез с берегов Днестра. Говорили, что он был отпущен князем Штефаном; простым же людям все казалось проще — хитрый татарин, сотворив волшебство, в единый миг по воздуху перенесся в родную орду.
Как бы оно ни случилось, именно там объявился Эмин-бей, беспрепятственно завладевший улусом брата, гаремом и бунчуком. Теперь он был повелителем самого крупного из семи бейликов, входивших в Крымский юрт,[26] могущественным князем, с которым приходилось считаться и хану, и наместнику султана, посаженному в Каффе, — родному сыну падишаха Мухаммеда.
Эмин-бей в сопровождении Войку вышел на пространство между юртами, где под охраной нукеров ждал его воли новый татарский ясырь — три сотни девушек и женщин, собранных со всех концов охваченного войною Крыма, но более — из феодорийских сел. Ясырь отборный: карачи и мурзы, богадуры и простые воины взяли уже свою долю пленных обоего пола, оставив князю, как было им заведено, красивейших пленниц. Девушки, в большинстве — юные, едва вымытые в ближней речке и совершенно нагие, сидели кучками в тени. Многие воззрились на знатного татарина со страхом; другие в безразличии отчаяния не повернули даже головы.
Сделав Войку знак следовать за собой, степной князь деловито приступил к осмотру своего нового имущества. Господину орды помогали двое страшных ликом евнухов, при виде которых испуганные пленницы невольно жались к благообразному бею. Вначале князь прошелся по толпе; по его знаку евнухи разводили пленниц налево и направо, разделяя ясырь на две половины. «Этим — стоять у двери, — объяснил бей сотнику, указывая предназначенным в услужение, — те — подходят для ложа».
