— Эта девушка убила татарского воина, — продолжал бей, — уже после того, как накинутый аркан сделал ее собственностью нашего рода. От заслуженной за это казни я не смог бы, поверь, защитить ни одну другую полонянку, каким бы высоким ни было ее рождение: закон Чингиса обрекал ее на неминуемую смерть. Роксану-хатун не пришлось защищать: мои улемы, узнав, кто она, не стали помышлять о наказании. За менее знатных женщин, чем она, убирают с дороги и более родовитых мужей, чем ты, о мой сын. Не достанут тебя ножи соперников — придется беречься ее же семьи. Род Палеологов еще силен в этом мире; для этих людей ты станешь позором, их ненависть и месть будут преследовать тебя везде.
Войку по-прежнему молчал.
— Так судил тебе, верно, Аллах, — развел руками Эмин-бей, — бессильны тут, видно, слова, будь они вытканы жемчугами. Завтра выступаем к Каффе; ты волен ехать с нами и испытать до конца, как немилостива к упрямцам судьба. Мы выезжаем, дальнейшее же — во власти Аллаха.
— Спасибо, — Войку поднялся, чтобы уйти.
— Постой-ка, о сын беды! — вспомнил татарин. — С этого вечера у юрты Роксаны-хатун поставлена крепкая стража. Так что более к ней не ходи, я пришлю к тебе в юрту другую красавицу. — Лицо старого Эминека вновь сощурилось в ласковой усмешке.
Войку покачал головой и, поклонившись, вышел из шатра.
Три дня занял неспешный путь в старую Каффу по степному Крыму. Впереди шел чамбул во главе с самим беем, за ним — малая юрта на четырехколесной телеге, в которой везли княжну, наконец — еще один чамбул. Ехали с недолгими привалами, ночуя у костров, более — молча. Повидать возлюбленную в эти дни сотнику не удалось, но Гертруда в одну из ночей ухитрилась все-таки к нему пробраться. С ее помощью Войку сумел передать Роксане, что он по-прежнему с ней и не отступится, пока жив.
Миновав янычарcкую стражу, охранявшую ворота, отряд вступил в покоренную Каффу. Следы последних схваток и последовавшего по обычаю трехдневного грабежа были еще видны на улицах и площадях. Лишь немногие усадьбы, принадлежавшие татарской знати Крыма, не были тронуты турками. К своему дому, окруженному просторным садом за каменной стеной, Эмин-бей и привел небольшой караван.
Князь сразу поскакал к наместнику султана — с докладом о прибытии. К вечеру он вернулся и позвал к себе Войку.
— Наместник Прибежища справедливости принял дар моего народа падишаху, — сказал он. — Через день хатун будет препровождена на судно, отплывающее в Стамбул. Принц узнал из моих уст и о тебе, сыне моего побратима, и посылает драгоценный знак своего благоволения.
Князь протянул сотнику кожаную трубку-футляр, в которой лежал небольшой, туго свернутый свиток пергамента. Выписанный на двух языках документ коротко сообщал, что предъявитель сего Войку Чербул из города Монте-Кастро в Белой Богдании прибывает под покровительством Каффинского наместничества и Крымского юрта. Турецкий текст затейливыми завитушками и крючками образовал собою изображение плывущей на веслах крутоносной ладьи. От себя бей вручил юноше кошель с золотыми флоринами.
Войку поблагодарил степного властителя и, не тратя лишних слов, удалился в отведенную ему комнату.
Утром сотник вышел в город. Вблизи признаков разорения было видно намного больше. Дожди влажного лета смыли, правда, обильно пролившуюся здесь кровь. Но разбитые окна домов и церквей, порталы храмов, опустевшие лавки и мастерские носили на себе достаточно свидетельств того, что произошло.
Новые власти, стараясь наладить обычную жизнь, открыли гавань для судов христиан, кроме военных. Жители города во все большем числе, хотя и робко, появлялись на улицах. И прибывали уже, селясь в лучших домах, новые жители — османы чиновники и судьи, ремесленники и муллы.
Мимо бывшего дворца капитанеуса-консула Войку прошел к башне Константина. Стены могучей цитадели во многих местах были разрушены, чудовищный взрыв разворотил это рыцарское гнездо. Войку, обнажив голову, долго стоял, представляя, как сражались тут до конца его неустрашимые земляки.
Были еще в городе знаки беды — тела казненных на площадях, у ворот Каффы, у гавани и главных башен укреплений, у папертей церквей. Трупы охраняла стража: турки запретили их хоронить. Были отрубленные головы на остриях кольев по стенам, вдоль зубцов. И страх на лицах уцелевших, неугнанных жителей, покорность судьбе и страх.
Странное дело, молодой кяфир при сабле, пожалуй, — единственный в Каффе, не вызывал враждебных действий со стороны осман. Османы понимали: если неверный, нося оружие, решился нарушить запрет — значит, у него было на то дозволение. Сотника не трогали, пергамент наместника у него лишь однажды истребовал дотошный янычарский ага. Никем не остановленный, Войку проник в гавань. Здесь стояли корабли осман, несколько захваченных пришельцами генуэзских галеасов и галер.
