Новым рабыням позволили одеться. Затем принесли в ящике нехитрые украшения — браслеты, подвески, бусы. Бей сам им раздал, не обделив ни одну.
— Нужно, чтобы каждому было хорошо и весело на месте его, и хану, и рабу, — заметил со вздохом князь, обращаясь к Войку. — Красивым пленницам — особенно: грустный товар — плохой товар. Какая тебе понравилась, скажи? — спросил вдруг татарин. — Дарю любую!
Склонив благодарно голову и прижав руку к сердцу, Войку ответил отказом.
— Нет силы, кроме как у Аллаха! — удивленно воскликнул степной князь. — Воистину сказано: сильнее смерти любовь. Но ты забываешь, сын мой: не принять дар правоверного значит оскорбить его.
Войку понял свою ошибку. Разве, приняв подарок, не был он волен поступить с ним как хотел? Вернуть живому дару волю? Взгляд его остановился на красавице с золотистым, сильным торсом, с ниспадающими ниже талии пшеничными волосами. Эта будет Роксане подругой и опорой, если злой рок все-таки разлучит его с ней.
— Благодарю, о баба, — склонился витязь, показав, кого избрал.
— Ее зовут Гертруда, — сообщив бей, заглянув в список. — Готская дева, неутомимая в домашних трудах. Ты хочешь купить мельницу, о юноша? Чтобы она вертела жернова? Нет, мельником тебе, мой Войку, наверно, не быть, — шутливо продолжал веселый князь, когда они возвратились в его шатер. — Ты природный воин. Сам бей Александр тебя хвалил: рука, говорил, отцова, отцовы разум и честь. При своем государе, бее Штефане, далеко пойдешь, если глупостей, конечно, не натворишь. Только много их, чует сердце, наделаешь в жизни, каков ты есть. А время не для того, тяжкое ныне время; не прилечь под свое одеяло, не улечься в свою постель, кругом — война. Сотни лет надменно стояли у моря Солдайя и Каффа; чем стали они теперь? Благородный Мангуп еще держится, но падет, увы, и он. Что станет тогда с храбрым князем Искендером, моим давним другом?
— Ныне врагом, мой бей, — напомнил Войку.
— Я не обрушился на него сквозь дымник юрты![27] — вспыхнул татарин. — Мангупский бей знал, на что идет, бросая вызов священной Порте!
— Татары не принимали ранее приказов султана. Мухаммед не разбил вас в бою; зачем же твой народ, о баба, возложил стопу Османа на свое темя?
В глазах Эмин-бея сверкнул гнев, но он сдержался.
— Твоими устами, сынок, говорит неразумие молодости. Послушай старшего, и ты все поймешь.
Многие в Европе тогда действительно не могли понять, как случилось, что могущественный, страшный для соседей Крымский юрт без боя склонился перед Стамбулом, объявив себя вассалом турецкого падишаха. Ничего не могло быть, однако, более выгодным для племени степных хищников, каким была орда, чем это решение юрта.
Крымский юрт разбил ведомые Ахмат-ханом войска ослабленной усобицами Золотой орды со столицей в Сарае, которой был прежде подвластен. На словах, правда, Крым оставался до того под рукою Сарая; теперь же, покорясь султану, отложился от прежнего хозяина окончательно. Орда обрела нового господина — и тысячу благ вместе с ним. Новый хозяин был далек — орда могла располагать собою по-прежнему. Стамбул наступал на Венгрию и Польшу, на Молдавию и Кавказ — орда была в том его естественной союзницей, готовой ударить кяфирам в тыл, врываясь для грабежа в их пределы сквозь чужие рубежи, взломанные таранами османских армий. Взамен пустячной дани орда получила могущественного единоверного покровителя — самую сильную в той части света державу, победоносно развивавшую наступление на севере и западе, на юге и востоке.
— Теперь, — сказал бей, — мы возьмем в клещи гибели чересчур усилившегося московита, заставим его, как прежде, бить нам челом и служить. Не гонимыми нуждой налетчиками, не ветру подобной, появляющейся и ищезающей божьей карой будут тогда в мире чингисиды, а хозяевами, как в былом, — народом-господином, народом улемов и князей. А не дозволит того Аллах, — добавил Эмин-бей, когда они подошли к шатру, — одолеют чингисов народ соседи, — тогда османы дадут нам приют. В их обширном царстве довольно места и для нас. Как видишь, сын мой, — усмехнулся татарин, — турки для нас — дар небес.
— Для Феодоро и иных земель — дар преисподней, — упрямо молвил молдавский сотник.
— Бей Искендер, — нахмурился кочевой князь, — спас бы свою страну, не будь безумного упорства, видимо, рождаемого в ваших душах самою кротостью христова учения. Я мог бы спасти Искендера с семьей и сейчас. Но не посмею еще раз предложить такого; он не примет непрошенного дара. Искендер-бей — истинный рыцарь Крыма.
Снаружи раздался гортанный, короткий крик. Эмин-бей вышел на порог. Перед его шатром двое нукеров держали головой в траву, заломив ему руки, обнаженного до пояса татарина. Князь приказал его поднять.
— Ты бежал перед лицом врага, — молвил повелитель орды. — Знаешь, что гласит о том закон предков?
— Знаю, господин, — бесстрастно ответил тот.
По знаку бея татарина повели на лютую казнь. В орде действовала еще безжалостная Чингисова яса.[28]
