Войку внимательно следил за происходящим на причалах. Корабли грузили хлебом, кожами, мехами, воском, рыбой — всем, что и до того вывозили из Крыма. Рабы несли в трюмы ткани, дорогие сосуды, мебель, кожаные мешки с казной — награбленные в покоренном городе сокровища. Гнали на суда и пленных. Эмин-бей оказался прав: место прежних работорговцев пустовало недолго. Их прибыльное дело с азартом продолжали многочисленные, прибывшие из Стамбула и его пригородов греческие купцы, на рынках ясыря стали появляться и прежние дельцы — пронырливые Скарлатти и Леони, сумевшие чем-то угодить новым хозяевам и сохранившие за это свои конторы. Невольники в те дни были небывало дешевы, ордынцы и турки согнали на рынок несчетное число молодых жителей Каффы и продолжали гнать со всего Великого острова. Рабов продавали по двое, потом — по четверо на золотой венецианский дукат.
Войку пытался угадать, на какой корабль должна попасть Роксана с верной Гертрудой. С опасностью для жизни, под подозрительными взглядами османских дозоров молдавский сотник каждый день пробирался в гавань, к кораблям. Эмин-бей отбыл в орду, а слуги, заботам которых поручили юношу, не могли при необходимости стать ему защитой.
Ясным утром, когда сотник по обыкновению приближался к порту, он увидел, что от бывшего консульского дома к морю направился конвой янычар, между которыми, закутанные в покрывала, шли десятки девушек — предназначенная султану доля в живой добыче его войск. Сердце витязя остановилось и снова бешенно забилось: из бывшей виллы консула на плечах дюжих рабов выплыли закрытые носилки с особо знатной пленницей; в рослой девушке с закрытым, как у прочих, лицом, державшейся рядом с паланкином, Войку узнал Гертруду.
Сотник последовал за узницами. Конвой направился к большому торговому кораблю — наосу, покачивавшемуся у среднего причала; матросы в чалмах высыпали на палубу и на пристань, встречая гостей. К наосу подъехало несколько всадников в сверкающем золотом платье, в богатом вооружении, во главе с крепко сбитым человеком в простом камзоле и плаще. Войку узнал Гедик-Мехмеда, командующего турецкой армией в Крыму. Сераскер лично прискакал из под Мангупа, чтобы проследить за погрузкой на судно добычи, предназначенной падишаху.
Когда все девушки оказались на борту, янычары начали подводить десятки пленных молодых людей. Войку стал все ближе придвигаться к сходням, надеясь незамеченным пробраться в толпе на корабль. Внезапно бросившиеся к Чербулу янычары прервали, однако, его попытки: сам сераскер заметил сотника и приказал его схватить.
Гедик-Мехмед в мрачном молчании разглядывал молодого кяфира, которого к нему подвели. Сераскер силился вспомнить, где он видел этого юношу с твердым взором, не опускающего глаз перед ним, кого страшились полки храбрецов. Янычары между тем отняли у Войку саблю и кинжал, сорвали с пояса кошелек, вынули из-под камзола футляр с пергаментом, подписанным наместником. Гедик-Мехмед, пробежав его глазами, небрежно сунул документ кому-то из свиты и вновь уставился на неверного; наместник не стал бы спорить с сераскером о судьбе незнатного кяфира.
— Это ты, — спросил он наконец, — в поединке под Мангупом тяжко ранил моего названного сына Мустафу-бека, надежду сражающего ислама?
— Я! — молвил Чербул, по-прежнему глядя Гедик-Мехмеду в глаза.
— За смелый ответ дарю тебе жизнь, — сказал паша. — Но со свободой теперь простись. Если не примешь, по обычаю, закон Мухаммеда, приговариваю тебя к вечному рабству.
— Чужая вера, навязанная силой, хуже рабьего ярма, — ответил Чербул.
Гедик-Мехмед махнул рукой. И Войку, скрутив ему руки, повели на тот корабль, на который он мечтал попасть.
Поднявшись на палубу, Чербул увидел Роксану. Девушка, приподняв покрывало, смотрела на него долгое мгновение, пока стража не увела ее по сходням внутрь судна.
«Зубейда» когда-то была венецианским торговым кораблем, но, захваченная в море турецкими корсарами, перешла в собственность почтенного патрона Зульфикара-аги. Трехмачтовое и трехпалубное судно грузилось долго, все глубже оседая в замусоренную воду у причала. Полтораста молодых пленников из Каффы оказались запертыми в темном, длинном помещении на нижней палубе; рядом, в такой же общей морской темнице, разместили и девушек, которых набралось до двух сотен. Глаза узников вскоре привыкли к темноте; начались разговоры — вначале шепотом, потом вполголоса.
Все, впрочем, притихли, когда снаружи послышались крики команды, шум канатов, хлопанье поднятых парусов. Потом почувствовалось мерное покачивание, наос вверил себя ветрам и волнам Понта, взяв курс на Стамбул.
— Баде Чербуле! — услышал подле себя Войку. — Бэдицэ!
Сотник всмотрелся в лицо присевшего рядом товарища. Это был молодой кэушел из трех десятков войников, оставленных по повелению базилея в Каламите.
— Васелашкуле! — не скрывая радости, воскликнул Войку.
