Султан все больше досадовал на себя. Откуда взялось такое великое скопище дармоедов? В Стамбуле, среди бесчисленных покоев и флигелей, беседок и киосков, конюшен и служб сераля эта челядь не была так заметна. Теперь он впервые увидел, как она разрослась. И ведь этот люд сидел на жаловании из его казны, обжирался и развратничал, злословил и жирел за счет падишаха, его войска, каждый стоил ему, наверно, целой осадной пушки. Разве было их столько, когда он брал Константинополь, громил войска и крепости Венеции и Генуи, сражался со спесивым шахом Узуном? Не напрасно, верно, старые османы, соратники его великого отца, набравшись смелости, признавались ему, как тревожит их невиданное вздутие этого ненасытного брюха державы — праздного, погрязающего в интригах и лихоимстве двора, растущее могущество в нем христиан — сегодняшних, но особенно — вчерашних, ренегатов; однажды предавший непременно изменит опять, напоминали они. К чему такой огромный двор — разор для казны, средоточие человеческой алчности и злокозненности? Неужто вместе со своими славными завоеваниями Мухаммед Фатих оставит наследникам и это скверное бремя?
Мухаммед со злостью хлестнул коня и поскакал на свое законное место — к передовым алаям спахиев и янычар. Там его нагнал мчавшийся во весь опор великий визирь Махмуд.
— О Обитель благоденствия,[79] — проговорил он, — дозволь припасть к твоему священному стремени!
— Говори, почтеннейший, — недовольно бросил султан.
— Посол хана просит допустить его к твоим стопам, великий царь.
— К чему? — спросил Мухаммед. — Разве мало ему беседы с главой нашего дивана?[80] Что хочет сообщить нам татарин?
— Хан и бей, о великий, просят дозволения оставить землю ак-ифляков.
— Понимаю, — с усмешкой кивнул султан. — Крымские шакалы награбили столько добра, сколько могут унести и угнать, им незачем более там оставаться. Велик ли ясырь орды?
— Наши аги и беки, что посланы тобой в их чамбулы, о повелитель, докладывают, что ясырь невелик, не в пример прежнему. Городов татары не брали, села пусты. Но посол бьет челом: третья часть ясыря и всего, что взято у людей Штефана, по докончанию прошлого года, будет отдана твоему священному величеству.
— Лев не отнимает добычи у кота, — по-своему повернул Мухаммед недавние шутливые слова Басараба-воеводы. — Пусть напишут фирман: дозволяю и повелеваю быстрым как ветер татарам… Что скажешь, мой бей, — повернулся он к мунтянину, — как нам с ним поступить?
— Орда сделала свое дело, Штефан теперь почти без войска, великий царь, — отвечал Лайота, тоже надеявшийся на долю во всем, что будет впредь награблено на Молдове. — Пусть уходят. Твое великое войско, о счастливый царь, справится с Штефаном без них.
— Дозволяем им и повелеваем, — продолжил султан, — возвращаться к своим юртам и домам. Посылаем им свое благоволение. Во славу аллаха единого и вечного… Ты знаешь, впрочем, что там еще нужно написать, мой Махмуд. К нашей же особе посла допускать незачем, не время для того.
— Слушаюсь и повинуюсь, великий султан.
Низко, несмотря на тучность, кланяясь, держа ладонь у лба, великий визирь проворно удалился.
Поздним вечером, после двух партий в шахматы с Анджолелло, отходя ко сну в своем огромном шатре, более напоминающим златотканный дворец, Мухаммед довольно вспоминал события дня. Все шло, как ему виделось заранее. Бей Штефан встретил его, правда, не хлебом-солью, а пеплом и угольями, но верные Порте молдавские бояре через мунтянских лазутчиков доносили: скоро пойдут обильные, не разоренные коварным противником земли. Воины будут сытыми, поход — легким, лагерь здешнего князька они возьмут с налету, тогда уж пригодится и припасенный для этого Штефана лале. Все шло как нельзя лучше, аллах отогнал болезнь, обычная по вечерам боль еле теплилась где-то внизу живота и, наверно, скоро исчезнет совсем.
Мухаммед был доволен собой, доволен каждым ходом, избранным в этой партии с извечным врагом ислама — христианским миром. Ведь раздавались в диване и иные голоса. Было немало таких, особенно среди славнейших беков и пашей его войска, которые говорили: меч Порты должен ударить по старым, упорнейшим противницам ее — по Венеции и Генуе, да не по их колониям и островам, а в сердце этих торгашеских царств, по этим городам, проклятым аллахом. Надо-де повести войско на Рим, по суше и по морю, и притащить на цепи в Стамбул престарелого и хитрющего тамошнего первосвященника Пия. Короли-франки слабы и воюют все меж собой, а Рим — это власть над той половиной мира, которая не покорилась еще священному полумесяцу. И добычи там больше; об этом беки, конечно, не говорили вслух.
