Хоронить столько павших Войку и его люди уже не могли; надо было торопиться. Молодой сотник дал знак продолжать путь.
— Собрать хотя бы оружие, пане капитан, — напомнил хозяйственный Переш. — В войске оно многим пригодится.
— Есть кому этим заняться, парень, — усмехнулся Морлак. — Наше дело — поторапливаться.
Войку давно был уверен: за его отрядом, впереди, а может, и по бокам, по тайным лесным тропам следуют ловкие, легкие на ногу и храбрые подданные Князя лотров. Они подберут оружие павших и все, что осталось при них мало-мальски ценного, а погребение справят звери и птицы, дожди и снега.
Шлях был узким, ехали больше парами, с теми, с кем лучше сошлись по прежнему времени или в нынешнем подорожье: Войку — с Фанци, Тимуш — с Ренцо деи Сальвиатти, Клаус — с Перешем. Секей Варош лучше всех пришелся по душе Жолде, давнему жителю Семиградья, сыну боярина из малых, служившего когда-то покойному государю Петру и сложившего голову в бою с людьми Штефана-воеводы. Замыкающим ехал Морлак; на попасах — общительный и учтивый, мнимый скутельник во время переходов держался особняком, прислушиваясь, наверно, к тайным вестям, посылаемым его невидимыми соратниками, присматриваясь к условным, незаметным для прочих знакам, оставляемым незримой передовой стражей.
— Много дивного, — говорил Клаус, невольно понижая голос, — в наших землях рассказывают об этих турках благочестивые странники, ходившие в Святую землю. Будто все они — колдуны и волшебники, простые мечи и сабли-де их не берут. Разрубишь такого нехрится хоть пополам, а он тут же опять срастается и машет саблей, как ни в чем не бывало.
— Враки, — отмахивался Переш. — И от сабли мрут, как все люди, и от пули, и стрела их достает, как всех. Из твоего самопала и пятерых бесермен уложить можно за раз.
— А еще, — продолжал немец, поправляя на плече тяжелую аркебузу и стараясь говорить еще тише, — проклятые турки, как рассказывают у нас святые пилигримы, умеют переноситься невидимками за тысячи миль и подслушивать, что добрые христиане замышляют такого, чтобы от них защититься.
— Это уж вовсе богомерзкое вранье! — возмутился Переш. — Сдается мне, друг Клаус, что эти ваши святые, а по-моему — бесерменские лазутчики, турецкое золото отрабатывают и нарочно воду мутят, чтобы христиан во всех странах устрашить, отбить у нас охоту обороняться. Точно так сеют нынче злые слухи торговые греческие гости, идущие из Цареграда.
— Ни за что не поверю! — выпучил глаза честный воин из Нюрнберга. — Какая им в этом корысть? Большой ведь турок грекам — наипервейший враг!
— Это когда было! Теперь греки, которые в Цареграде живут, только и знают, что лизать новому хозяину сапоги. Ты лучше послушай, что видели и слышали мы с паном капитаном Чербулом своими глазами и ушами. Позапрошлой зимой, как ехали мы с четой из нашей Четатя Албэ на бешляг под Высоким Мостом, — пан капитан, его милость, и сотником-то еще не был, простым войником шел на рать по наказу отца, — как ехали мы в тот раз во княжье войско, пристал к нам по дороге купец-грек. Ехал он без обоза, с одним слугой, весь товар свой в двух вьюках вез — пустяки всякие для боярышень и боярынь, благовония и притирания, украшения и зеркала, ларцы там всякие да коробочки. Уж мы-то его добро как следует перетряхнули, когда иноземец показал свою медь.[84] Попросился он с нами будто для безопасности от лотров и на первом же попасе о турках речь завел — какие-де они могучие и неодолимые в бою, как верно-де служит им пан дьявол, которому безбожный султан запродался еще в пеленках, так что господь бог ни за какие молитвы помогать против них своим людям не берется, с сатаной-де связываться не хочет. И еще говорил тот грек, что твои пилигримы на уши вам вешают, — что бесермена-де ничем убить невозможно, так что биться с ним вроде идут одни дураки, кому не дорога жизнь. Напоминал все подряд — как плохо кончили в войнах с неверными прежние греки-ромеи, а за ними — болгары, мадьяры, ляхи, фряги, мунтяне и многие прочие.
— Так оно ведь и было, — вздохнул Клаус.
— С другими — может быть, да с нами-то повернулось иначе! — с торжеством воскликнул белгородец. — Слушай лучше про грека-купчина, не перебивай. Капитан наш, что вел на битву стяг, его милость пан Молодец слушал-слушал те речи, да и смекнул, что к чему. Велел того грека связать да легонечко попытать. Тот во всем немедля и сознался — как стамбульский бостанджи-баши велел его привести да именем самого царя приказал в землю нашу ехать и страх перед турком по ней сеять. Так и остался тот грек тогда на шляху из Четатя Албэ в Роман, повисши на сосне.
— С нами, значит, бог, — прибодрился Клаус. — И то дело: если ваш государь и его люди этих нехристей били, значит, никакая адская сила за ними не стоит.
— Отныне ты о нашем Штефане-воеводе должен говорить «наш государь». Ибо ему и земле нашей служить едешь.
— Так я ж немец! — удивился Клаус. — Я ж баварец!
