Войку вспомнил дядю, каким он был в час прощания. Храбрый витязь надеялся еще вернуться в отчий дом и вот сложил голову за чужие лабазы и невольничьи рвы. Теперь на Чербуле святой долг — отомстить за дядю.
Мессер Гастон скупо досказал свою повесть. Как он с тремя решительными генуэзцами пробрался к северным воротам. Как они, переколов кинжалами стражу, выскользнули на волю, и всю ночь шли, стараясь добраться до ближайшего леса. И как уже на заре их приметил близ опушки разъезд спахиев. Короткий бой никому не принес победы — погибли и генуэзские воины, и турки. Уцелевший ла Брюйер, встретив прятавшихся в дебрях феодоритов, был выведен ими по тайным тропам к столице князя Александра.
Базилею уже было известно, что главные силы вражеского флота двинулись к Солдайе, высадили под крепостью десант и громят теперь из орудий ее стены. В старом Суроже мало солдат, годных для боя пушек почти нет. Долго ли продержится консул этого древнего города, храбрый воин, к которому Александр питал давнюю приязнь?
Консул Солдайи самолично дал на это ответ: к исходу следующего дня мессер Христофоро ди Негроне, весь в запекшийся крови от ран, постучался в ворота Мангупа с двумя уцелевшими сурожскими ополченцами. Консул Солдайи до конца защищал город. Когда янычары ворвались в цитадель, мессер Христофоро, у которого сломали саблю, заколов стилетом пытавшегося сбить его с ног турка, ускользнул из рук врагов по подземному ходу. Потом уже консул встретил обоих солдат, оставшихся в живых и пробиравшихся, как и он, к Мангупу.
Князь Александр приказал отвести консулу дом, обмыть его раны, накормить, одеть. Мессер Христофоро в грустном раздумии смотрел, как базилеевы люди раскладывают на его постели тяжелый бархатный плащ, сорочки, парчовый камзол, крепкий кожаный колет.
— А меч? — промолвил консул. — Разве царское величество князь Феодоро не даст мне меча?
Мессер Христофоро был уже при мече, когда утром, рядом с князем Александром и рыцарем ла Брюйером, наблюдал со стены за армией осман, двигавшейся к старой крепости на скале.
Перед оттоманским войском, являя усердие, пронеслись новые союзники и вассалы турок — татарские отряды, потом появились сами османы. Полчища турок текли по трем дорогам; от Каффы, из степи и от Каламиты, осада которой началась два дня назад. Все ближе придвигались легкие эскадроны спахиев, колонны бешлиев и янычар; пылила тяжелая конница тимариотов, ползли обозы. Войку впервые видел давних своих врагов вот так — в свете летнего солнца и блеске оружия, уверенных в себе, вызывающе веселых. Сотник невольно подался вперед, слушая пение труб, ржание боевых коней и ритмичный бой огромных барабанов, которые везли на особых больших возах меланхоличные аравийские верблюды. Сжимая оружие, следили за движением противника молдавские войники. Некоторые из них, подобно Чербулу, успели перевидаться с турком, другие ждали своего часа.
— Силища, — проговорил рядом с Войку Жосан.
— Не робей, — отозвался Кочу. — Под Высоким Мостом их было больше, а как оттуда бежали!
Жители города долго смотрели на разворачивающиеся колонны врагов. По проказу князя женщины, старики и дети оставили стены, а воины притаились за зубчатыми гребнями крепости. И вовремя: невесть откуда вылетевший чамбул татар на всем скаку осыпал стены и башни тучею стрел. Правда, издалека, так что они, уже на излете, не могли причинить большого вреда.
Войско осман продолжало подходить.
Вот среди неторопливо продвигавшихся алаев появилась группа всадников в сверкающих доспехах. Впереди в руках знаменосца плыло большое зеленое полотнище — войсковой алем, за которым везли два бунчука, алый и черный, — знаки высокого достоинства паши. Сам паша ехал со своими значками на аргамаке, покрытом раззолоченной попоной. Но насколько богато был убран конь, настолько же скромным казался наряд хозяина — плащ, белая кука янычара. Раззолоченные шлемы, яркий шелк головных повязок, парча и бархат великолепных одежд его приближенных подчеркивали скромность сераскера, снискавшую ему любовь солдат и благоволение святых имамов, чей голос в диване падишаха был так весом.
Спустившись с холма, Гедик-Мехмед и его свита двинулись вдоль городских стен, сохраняя безопасное расстояние. Временами паша останавливался, осматривая местность, отдавая распоряжения. От свиты отделялись и спешили к полкам конные офицеры связи — алай-чауши. Гедик-Мехмед был чем-то недоволен, и беки свиты, прикладывая руки к груди, успокоительными речами старались умерить его гнев.
Паша сердился, однако, не на своих соратников. Его злила неожиданная сила встреченного сопротивления. После легкой победы над Каффой Гедик-Мехмед думал раздавить маленький Мангуп легким ударом, как яйцо. Но опытным глазом сразу увидел камень, о который можно разбить даже латную перчатку.
