Воин полностью

Если бы не моя гребаная гордость, я бы уже вернулся. Прошло больше месяца, и я безумно скучал по Лауре и Миле.

Они были первыми, о чем я думал, когда просыпался, и последним, когда ложился спать. Это было постоянное состояние беспокойства и тоски по ним. В хорошие дни я думал о возвращении и убеждал себя, что они будут рады меня видеть.

В свои плохие дни я был уверен, что им будет лучше без меня.

Одиночество Аляски не оставило меня наедине ни с чем, кроме камеры пыток саморефлексии.

Как и у большинства мужчин, которых я когда-либо допрашивал за свою карьеру, мое тщеславие и гордость отказывались сотрудничать и признавать какую-либо вину. Вместо этого я оставался занятым, сосредоточившись на улучшении своей и без того великолепной формы с одержимой решимостью. Я ходил на руках, отжимался, лазал по деревьям и каждый день ходил в походы.

После четырех недель упорного отрицания и сопротивления я начал сдаваться от унизительного осознания того, что я был гигантским говнюком.

Я обещал Миле, что буду рядом с ней, а вместо этого прятался, как трус.

Я весь съежился, когда подумал о своей реакции на известие о том, что у Лауры есть гражданство на Родине. Почему я не поговорил с ней об этом? Как бы я жил сам с собой, если бы что-нибудь случилось с Лаурой или Милой, а меня не было бы рядом, чтобы защитить их?

В течение многих лет люди вокруг меня находили для меня оправдания, позволяя мне закатывать истерики, как будто я был гребаным трехлетним ребенком. Мне было стыдно думать обо всех тех случаях, когда я разбрасывал вещи и словесно оскорблял людей.

Два дня назад, когда я тащился по глубокому снегу, на меня внезапно снизошло озарение. Я сомневался, что какая-либо из мамаш могла быть более проницательной, чем я в тот момент. В течение нескольких дней я спрашивал себя, какого хрена я должен был быть таким вспыльчивым, а потом воспоминание из детства подсказало мне ответ.

— Ему всего пять лет, и он не любит картошку. Разве он не может съесть все остальное, что лежит у него на тарелке? — глаза Дины были опущены, а руки немного дрожали. Противостоять нашему отцу было нелегко.

— Держись подальше от этого. Магни большой мальчик, и ему не нужна защита сестры. — Наш отец продолжил есть, а когда снова поднял глаза, я все еще не притронулся к горе картошки передо мной. Хан и моя мать молчали и не поднимали глаз. Когда наш отец был в определенном настроении, лучше всего было молчать, иначе мы могли вызвать у него один из его взрывных приступов ярости.

— Ешь эту чертову еду, — повторил он.

Я взял картофелину и откусил кусочек, но эта чертова штука встала колом у меня во рту, и я не мог проглотить ее.

Дина предложила мне свою салфетку, когда мои щеки увеличились вдвое и меня чуть не вырвало.

С громким стуком локоть моего отца ударился о стол, когда он наклонился вперед, прищурив глаза и взмахнув ножом в воздухе.

— Ты что, только что выплюнул свою еду, мальчик?

— Я ненавижу картошку.

— Это очень плохо, потому что ты съешь все до единого, включая ту часть, которую выплюнешь.

— Маркус, — сказала моя мама умоляющим голосом.

— Не надо! — Он пристально посмотрел на нее. — Если ты думаешь, что поедание картофеля — это худшее, что с ним может случиться, ты ошибаешься. Магни вырастет воином и будет терпеть пытки и боль, как настоящий мужчина.

— Но он такой маленький, — вступилась за меня Дина.

— Ешь эту чертову картошку! — Рука моего отца метнулась к моей шее и заставила меня опустить голову к тарелке.