Весь мир пропах горящими змеями. Сорвил увидел облака, завязанные узлом в шерстяные полотнища, мерцающие в бескрайнем освещении. Его голова поникла, и он увидел во всех бесконечных подробностях, как закачалась земля, пронзенная тысячью тысяч смертных схваток. Закованные в железо люди рубили и кричали. Шранки, все больше и больше шранков – дергающихся и неисчислимых. Он видел женщин, висящих в воздухе вместе с ним, одетых в длинные одежды свайали, поющих невозможные, сжигающие песни.
И он резко перевел свой мельтешащий взгляд на крюк, который поднял его так высоко…
Богиня держала его, несла, как ребенка, по поверхности ада.
– Мать? – ахнул он, думая не о женщине, которая его родила, а о Божестве. Ятвер… Мать Чрева, которая прокляла его на то, чтобы он убил самого смертоносного человека, когда-либо ходившего по ее выжженной земле.
– Нет, – ответили великолепные губы. Казалось чудом, что она слышит его, такими громкими были царящие вокруг гортанные крики. Рев был настолько пронизан яростью, что казалось, будто сам воздух истекает кровью. – Хуже.
– Ты… – ахнул Сорвил, узнав женщину сквозь огненную вуаль ее красоты.
– Я, – ответила Анасуримбор Серва, улыбаясь с несравненной жестокостью. – Сколько сотен людей погибнет, – спросила она, – из-за того, что я спасла тебя?
– Тогда брось меня, – прохрипел он.
Она отшатнулась от закипающей в его взгляде ярости, посмотрела вдаль сквозь клокочущую тьму, нахмурившись, как будто поняла, наконец, что держит в своих тайных объятиях короля. Сквозь едкие завесы дыма он глубоко вдыхал ее аромат: мирра славы и привилегий, соль напряжения.
«Дай мне упасть».
В жизни ваша душа – это всего лишь продолжение вашего тела, которое тянется вовнутрь, пока не найдет своего центра в духе.
В смерти ваше тело – это всего лишь продолжение вашей души, которая тянется наружу, пока не найдет свое окружение во плоти.
В обоих случаях все вещи кажутся одинаковыми. Так смешиваются мертвые и живые.
Сложность порождает двусмысленность, которая во всех отношениях уступает место предрассудкам и алчности.
Усложнение не столько побеждает людей, сколько вооружает их фантазией.
В Гилгате на него напали двое разбойников, и Воин Доброй Удачи видел, как они дрались, пьяные и отчаявшиеся, с человеком, который был их судьбой. Они вывалились из тени переулка, их крики перешли в шепот из страха быть услышанными. Они лежали мертвые и умирающие на булыжниках в грязи, один неподвижный, другой дергающийся. Он начисто вытер селевкарский клинок о мертвеца, даже когда поднял меч, чтобы парировать их безумный натиск. Он отошел от того, кто споткнулся, поднял клинок, чтобы парировать панический взмах другого… взмах, который заточит острие ятагана, – тонкое, как веко.
Зазубрина, которая разнесет вдребезги его меч, позволив сломанному клинку вонзиться в сердце аспект-императора. Он даже чувствовал, как кровь скользит по его большому и указательному пальцам, когда он следовал за собой в мрачную опасность переулка.
Нечестивая кровь. Злая без всякого сравнения.
Никто не обратил на него внимания в последовавшем шуме и крике. Он видел, как незаметно проскользнул сквозь толпу зевак – ведь даже в эти беззаконные времена убийство двух человек не было пустяком. Он следовал за собой по древнему и убогому лабиринту, которым был Гилгат. Одна из нищих жриц крикнула: «Ты! Ты!», когда он проходил мимо суконной мастерской. Он видел, как она в миллионный раз всхлипнула от радости.
Рабовладельческие плантации были более суровы в своей дисциплине, более обширны в землях, которые он впоследствии пересек, следуя за своими последователями. Он смотрел, как наклоняется, чтобы провести окровавленными руками по колосьям вздымающегося проса и пшеницы. На протяжении веков богиня наблюдала и была довольна, и это было хорошо.
Он наткнулся на телящуюся корову и опустился на колени, чтобы видеть, как проявляется его мать. Он смотрел, как проводит пальцами по последу, а потом краснеют мочки его ушей.
