Он нашел сбежавшего ребенка, прятавшегося в заросшей канаве, и наблюдал, как он отдает все, что у него осталось от еды. «Нет большего дара, – услышал он свой голос, обращенный к широко раскрытым карим глазам, – чем дарить смерть». – И он погладил загорелую щеку, которая была также и черепом, гниющим среди травы и молочая.
Он увидел аиста, несомого по небу невидимыми порывами ветра.
Он шел, всегда следуя за человеком, который шел впереди него, и всегда ведя того, кто шел позади. Он смотрел, как его фигура, темная от блеска солнца, опускается за возделанные вершины, даже когда он поворачивался, чтобы увидеть свою фигуру, темную в собственной тени, поднимающуюся с гребня позади.
И так вот он шагал, наступая в свои следы, шел по уже пройденному пути, путешествовал по уже проделанному маршруту, поиски которого уже закончились смертью лжепророка.
Наконец он остановился на холме и в первый раз окинул взглядом стены и улицы, которые видел бесчисленное множество раз.
Момемн. Родной город. Великая столица Новой Империи.
Он увидел все переулки, по которым никогда не ездил. Увидел храм Ксотеи с его знаменитыми куполами, услышал буйные крики, от которых содрогался камень, из которого храм был построен. Увидел императорские владения вдоль стен, обращенных к морю, туманные и пустынные городки. Увидел нагромождение строений и мраморную красоту Андиаминских Высот. Его глаза блуждали, пока не нашли знаменитую веранду позади тронного зала аспект-императора…
Там, где Дар Ятвер мельком увидел себя, оглядываясь назад, рядом с ним стояла священная императрица.
– Почему это должно беспокоить мать – видеть, что ее ребенок так любит себя? – спросил Айнрилатас из своей тени и выдохнул, сдерживая голодное удовольствие. – Ласкает себя?
Солнечный свет струился через единственное маленькое окошко камеры, вытягивая веер освещенных поверхностей из дымного мрака. Прядь волос ее сына, внешние линии его левого плеча и руки. К счастью, она не столько видела, как он мастурбировал, сколько сделала такой вывод.
Эсменет уставилась на него пустым материнским взглядом. Возможно, это была ее прежняя жизнь блудницы, а может, он просто утомил ее своими выходками – в любом случае на нее это не произвело впечатления. Было очень мало того, что Айнрилатас мог сделать, что могло бы теперь шокировать или испугать ее.
На полу лежал небольшой ковер, а на нем стояло дубовое кресло, мягкое и украшенное искусной резьбой. Одетые в белое телохранители стояли наготове по обе стороны с плетеными ширмами – на самом деле щитами, – готовые закрыть ее, если ее сын решит начать забрасывать ее фекалиями или любой другой жидкостью, которая ему приглянется. Такое случалось и раньше. Она знала, что после того, как они закончат, цепи будут натянуты, чтобы привязать ее сына к стене, и слуги будут рыскать по полу в поисках чего-нибудь упавшего или забытого. Мальчик – теперь уже молодой человек – был слишком изобретателен, чтобы не смастерить себе орудие для какой-нибудь пакости. Однажды ему удалось сделать заточку, которой он убил одного из своих слуг, используя только ткань своей туники и собственное семя.
– Я хочу, чтобы Майтанета привели сюда… к тебе, – сказала императрица.
Она чувствовала, как он всматривается в ее лицо – странное ощущение того, что ее знают. Почти со всеми детьми Келлхуса Эсменет испытывала какое-то чувство незащищенности, но оно отличалось у каждого из них. С Кайютасом оно просто делало ее неуместной, превращало в проблему, от которой легко избавиться и которую легко решить. В случае с Сервой это вызывало у нее гнев, потому что она знала, что девочка видит боль, которую причинила матери, и все же решила не обращать на это внимания. С Телиопой это был просто факт времени, которое они проводили вместе, а также удобство, так как это позволяло девушке более полно подчиняться желаниям матери.
Но с Айнрилатасом это всегда казалось более глубоким, более навязчивым…
Как и то, что она чувствовала в глазах своего мужа, только без чувства… Ощущение, что ее отправляют в отставку.
– Святой дядя, – сказал узник.
– Да…
– От тебя идет запах, ты знаешь? – прервал ее сын. – Запах страха.
– Да, – ответила она, глубоко вздохнув. – Я знаю.
Келлхус как-то сказал ей, что душа Айнрилатаса была почти полностью разделена между ними, его интеллектом и ее сердцем. «Дунианы не столько овладели страстью, – объяснял он, – сколько погасили ее. Мой интеллект просто недостаточно крепок, чтобы обуздать твое сердце. Представь себе, что ты связываешь льва веревкой».
– Ты почернела от света отца, – сказал подросток, и его голос теперь звучал так, как говорил только ее муж. – Сделалась жалкой и нелепой. Как могла простая распутница позволить себе править людьми, не говоря уже о Трех Морях?
– Да, Айнрилатас, я знаю.
