Ее взгляд был полон ненависти, но омрачен той нерешительностью, которая, казалось, проявлялась во всех их горячих разговорах в последнее время. Она как будто искала настоящую страсть, как будто была готова избавиться от какой-то змеиной части себя, о которой совсем не заботилась. Какая-то часть его сознания понимала, что Мимару задели его слова, потому что он сказал нечто обидное, а не потому, что она чувствовала настоящую боль. Эта способность, казалось, была утрачена ею в темных недрах Кил-Ауджаса.
– Есть цепи, – глухо сказала она, – и есть еще цепи.
– Именно.
После этого в ее поведении появилось какое-то подобие смирения, но оно, казалось, было вызвано скорее усталостью, чем какой-либо реальной проницательностью. И все же он был рад этому. Высокомерие всегда покровительствует осуждению. Хотя большинство людей жили в полном неведении по части иронии и противоречий, которые омрачали их жизнь, они инстинктивно понимали силу лицемерия. Поэтому они притворялись и заявляли о своей неправдоподобной невиновности. Лучше спать. Чтобы лучше осудить. Тот факт, что каждый считает себя более непорочным, чем достойным порицания, писал когда-то Айенсис, был одновременно самой смешной и самой трагичной из человеческих слабостей. Смешной, потому что это было так очевидно и в то же время совершенно незаметно. Трагичной, потому что это обрекало их на бесконечные войны и раздоры.
В обвинении есть нечто большее, чем сила, есть презумпция невиновности, которая делает его первым прибежищем сокрушенных сердцем.
В первые годы своего изгнания Акхеймион бессчетное количество раз мысленно наказывал Эсменет безмолвными и бессонными вечерами – слишком много раз. Он обвинял и обвинял ее. Но он слишком долго жил со своими обидами, чтобы постоянно осуждать ее за все, что она могла сделать. Никто из людей не принимает неверных решений по причинам, которые они считают неправильными. Чем умнее человек, как любили говорить нронийцы, тем больше он склонен выставлять себя дураком. Мы все убеждаем себя в своих ошибках.
А Эсменет была очень умна.
Поэтому он простил ее. Он даже мог вспомнить конкретный момент, когда это произошло. Основную часть дня он потратил на то, чтобы найти в своих записях подробности одного Сна, в котором фигурировал вариант пленения Сесватхи в Даглиаше, – он уже не мог вспомнить, почему это было важно. Злясь на себя, он решил спуститься из своей комнаты, чтобы помочь Гераусу рубить дрова. Это странное, непривычное дело, казалось, помогало ему сосредоточиться и успокоить перо. Раб упрямо кромсал один из нескольких лишенных веток стволов, которые он притащил в грубую клетку, где они хранили дрова. Схватив то, что оказалось тупым топором, Акхеймион тоже начал рубить этот ствол, но по какой-то странной причине он не мог ударить по дереву, не отправив щепки в лицо Гераусу. Первая щепка осталась незамеченной. Вторая вызвала хмурую улыбку. Третья – откровенный смех и последовавшие извинения. А пятая попала рабу в глаз и заставила его сунуться в ведро с водой, моргая и гримасничая.
Друз еще раз извинился, но лишь в той мере, насколько это было уместно между господином и рабом. Как ни странно, он стал ценить джнанский этикет, который так презирал, путешествуя по злачным местам Трех Морей. Потом он стоял там, наблюдая, как принадлежавший ему человек снова и снова промывает левый глаз, чувствуя себя виноватым и обиженным одновременно. В конце концов, он хотел помочь этому человеку…
Гераус повернулся к нему, печально покачал головой и похвалил за сверхъестественную меткость. Смутный гнев Акхеймиона испарился, как всегда бывало перед лицом неумолимого добродушия этого человека. А потом, как ни странно, он уловил запах пустыни, как будто где-то сразу за древесными ширмами, ограждавшими его башню, он мог увидеть дюны могучего Каратая.
И вот так она была прощена… Эсменет – блудница, ставшая императрицей.
Онемев до кончиков пальцев, Акхеймион вернул топор на место.
– Лучше прислушаться к богам, – одобрительно сказал Гераус.
Конечно, привычки, как блох, не так уж легко убить, особенно привычки мысли и страсти. Но тем не менее она была прощена. Даже если он не перестал обвинять ее, она получила прощение.
И каким-то образом, прогуливаясь с бандой убийц по пустому сердцу мертвой цивилизации, волшебник сумел объяснить это Мимаре.
Он рассказал ей об их первой встрече, о том, как непристойно ее мать разговаривала с ним через окно.
– Эй, айнонец! – крикнула она сверху вниз. В Сумне существовал обычай называть всех бородатых иностранцев айнонцами. – Человеку, который так распух, нужно расслабиться, иначе он лопнет…
– В те дни я был довольно толстым, – сказал он, отвечая на вопросительный взгляд Мимары.
И он рассказал ей о ней самой – или, по крайней мере, о воспоминаниях о ней, которые продолжали преследовать ее мать.
