Ее глаза скользнули по нему с такой дерзостью, что если бы она была сакарпкой, то могла бы узнать, как там бьют жен или дочерей.
– Вот этот мешочек… висит у тебя на бедре… Где ты это нашел?
Сорвил сглотнул, наконец-то поняв причину этого необъяснимого во всех других отношениях посещения.
– Это фамильная реликвия. Такая же древняя, как моя семья.
Серва кивнула, словно поверив ему.
– Вот этот мотив… тройной полумесяц…
– А что с ним не так? – спросил юноша, слишком хорошо осознавая близость ее взгляда к своему паху.
Наконец ее глаза поднялись, чтобы встретиться с его глазами. Взгляд у нее был холодный, отстраненный, как у старых и гордых вдов.
– Это самый древний знак моей семьи… Анасуримбор Трайсе.
Сорвил изо всех сил попытался заговорить, стараясь отогнать воспоминания о том, как богиня лезла в грязь своего чрева.
– Может быть, ты хочешь его вернуть? – спросила Серва. – И засмеялась – словно кошка чихнула. – Ты кажешься скорее дерзким, чем благодарным.
И в мгновение ока Сорвил понял, что проницательность Анасуримборов, их богоподобная хитрость, была их величайшей слабостью и величайшей силой. Люди, как сказал Цоронга, были для них, как дети.
А кто боится детей?
– Прошу прощения, – сказал он. – Последние недели были такими… трудными. Сегодня днем я… Я убил своего раба во имя вашего отца.
Он вновь мысленно увидел, как Порспариан сполз с торчащего копья и повис, подергиваясь…
– Ты любил его, – заметила девушка с чем-то похожим на жалость.
Он увидел, как в желтых глазах раба угасает живой огонек.
– Здесь… – сказал Сорвил, хватая мешочек. – Возьмите это в качестве подарка.
«Ты сумасшедший», – прошептал голос в каком-то дальнем уголке его души.
– Я бы предпочла, чтобы ты оставил его себе, – ответила ведьма, нахмурившись почти так же, как ее брат. – Я не уверена, что ты мне нравишься, Лошадиный Король.
Сорвил медленно кивнул, словно извиняясь.
– Тогда я посватаюсь к вам… – сказал он, поворачиваясь, чтобы выйти обратно в прохладную истиульскую ночь.
Он почти надеялся, что она позовет его обратно, но не удивился, когда она этого не сделала, и пересек затуманенное благовониями пространство «зернохранилища». Его мысли кружились в том странном безымянном направлении, которое мешает сосредоточиться. Он шел так, как мог бы идти человек, только что рискнувший своей свободой: проворной походкой человека, готовящегося бежать.
Анасуримбор Серва… Она была одной из немногих, среди величайших, кто практиковал тайные искусства, если верить слухам.
«То, что дает мать…»
И он держал хору – скрытую – на расстоянии вытянутой руки от ее объятий.
«Ты должен взять».
Следующие недели не то чтобы прошли как сон, но позже казались такими в ретроспективе.
Несмотря на прекрасные слова Анасуримбора Кайютаса на следующий день после битвы с Ордой, он ни разу не посоветовался с Сорвилом, когда речь зашла о шранках, не говоря уже о множестве тривиальных вопросов, с которыми сталкивалось любое большое войско на марше. Сорвил и Цоронга проводили основную часть времени, слоняясь по периметру свиты принца Империи, ожидая, когда их призовут присоединиться к какому-нибудь продолжающемуся спору.
Им была оказана честь быть военными советниками, но на самом деле они были не более чем посыльными – гонцами. Это угнетало Цоронга сильнее, чем Сорвила, который, в конце концов, стал бы гонцом для своего отца, если бы не события последних месяцев. Наследный принц иногда проводил целые часы, проклиная судьбу, пока они ужинали вместе: двор Зеума, как вскоре понял Сорвил, был своего рода ареной, местом, где знать была склонна подсчитывать все случаи проявления неуважения и взращивать обиды и где политиканство, через предоставление привилегий, было превращено в смертоносное искусство.
Все чаще и чаще Сорвил видел частицы своего прежнего «я» в принце Зеума – проблески сироты Сорвила, скорбящего Сорвила. Когда Сорвил повернул назад, чтобы спасти Эскелеса, Цоронга узнал ужасающую правду о себе самом, так как стал спасаться бегством. А еще он потерял всю свою свиту – свою опору, как зеумцы называли своих приближенных, – а также своего любимого Оботегву. Несмотря на простоту своих манер, наследный принц никогда не испытывал нужды. И вот теперь он застрял, как и Сорвил, в войске своего врага и был обременен вопросами о своей собственной ценности и чести.
