Они с Сорвилом не столько говорили об этом, сколько обменивались понимающими взглядами и дружескими подначками. Цоронга все еще время от времени спрашивал товарища о богине и вел себя слишком нетерпеливо, чтобы это могло утешить Сорвила. Король Сакарпа просто пожимал плечами и говорил что-то о том, что ждет знаков, или отпускал какую-нибудь несмешную шутку о том, что Цоронга обращается с прошением к своим мертвым родственникам. Цена, которую Цоронга заплатил за дружбу и самоуважение, казалось, превратила осторожную надежду этого человека в своего рода настоятельную потребность. Если раньше он боялся за судьбу своего друга, то теперь, похоже, хотел, чтобы Сорвил стал орудием богини, и даже нуждался в этом. Каждый день, казалось, добавлял крупицу злобы к той ненависти, которую он медленно копил в своей душе. Он даже начал проделывать рискованные вещи в присутствии Кайютаса, когда тот был слишком рассеян – наглые взгляды, ехидные замечания. Эти мелочи, казалось, ободряли его настолько же сильно, насколько тревожили Сорвила.
– Молись ей! – начал настаивать Цоронга. – Лепи ее лица из земли!
Сорвил мог только смотреть на него с ужасом и настаивать на том, что он тщетно старается это делать. Его все время беспокоило, какие следы его собственных намерений может увидеть на лице его друга Анасуримбор.
Он должен был быть осторожен, чрезвычайно осторожен. Он прекрасно знал силу и хитрость аспект-императора, из-за которого он потерял своего отца, свой город и свое достоинство. Он знал это гораздо лучше, чем Цоронга.
Вот почему, когда он, наконец, набрался смелости спросить своего друга о нариндарах, о тех, кого боги избрали убивать, он сделал это под видом преходящей скуки.
– Это самые страшные убийцы в мире, – рассказал ему наследный принц. – Люди, для которых убийство – это молитва. Они есть практически во всех культах, и они говорят, что у Айокли нет настоящих поклонников, кроме нариндаров…
– Но какая польза богам от убийц, если от них требуется только приносить людям несчастья?
Цоронга нахмурился, словно вспоминая что-то неопределенное, и пожал плечами.
– Почему боги требуют жертвоприношений? Жизнь отнимать легко. Но души – души должны быть отданы добровольно.
Так Сорвил начал думать о себе, как о разновидности божественных воров.
«То, что Мать дает… ты должен взять».
Проблема заключалась в том, что с течением дней он не чувствовал уже ничего исходящего от этого божества. Ему было больно, он чувствовал голод. Он чесал свой зад и душил своего «младшего брата». Он испражнялся, сидя на корточках, как и все остальные, и задерживал дыхание, чтобы не дышать вонью отхожих мест. И он постоянно сомневался…
Прежде всего потому, что то божество, которое он видел, принадлежало Анасуримбору. Как и прежде, Кайютас оставался для него камнем преткновения, но если раньше Сорвил лишь смотрел вслед его коню и флагу с Кругораспятием поверх множества далеких колонн, то теперь он мог наблюдать за ним с расстояния в несколько пядей. Кайютас был, как вскоре понял Сорвил, непревзойденным командиром, управлявшим действиями бесчисленных тысяч людей с помощью одних лишь слов и жестов. К нему поступали запросы и оценки, и он рассылал ответы и выговоры. Он тщательно изучал неудачи и рассматривал альтернативы, он безжалостно эксплуатировал успехи. Но конечно, ни одна из этих вещей не несла на себе печать божественности, ни сама по себе, ни вместе с другими. Нет, именно легкость, с которой принц Империи координировал всеобщие действия, стала казаться чудом. Невозмутимость, спокойствие и безжалостная эффективность человека в процессе принятия тысячи смертных решений. В конце концов, Сорвил решил, что это не совсем человек…
Это был дунианин.
А еще было чудо Великой Ордалии и ее безжалостного продвижения на север. Какие бы препятствия ни возникали на Истиульских равнинах, серьезные или ничтожные, его взгляд неизменно блуждал по армии Среднего Севера, по оползням бредущих колонн, за которыми тянулись высокие, как горы, завесы пыли. И если раньше эта картина казалась чем-то славным, то теперь она в буквальном смысле гудела легендарной мощью, окутанная безумными воспоминаниями о пережитом и мрачными предчувствиями грядущих испытаний.
Ибо, несмотря на ужасную цену, которую заплатили люди Ордалии, Орда не была побеждена. Она отшатнулась назад, уменьшилась, будучи тяжело раненной, но осталась слишком быстрой и слишком бесформенной, чтобы ее можно было добить. Дважды Сорвила и Цоронгу вызывали для доставки посланий в передовые охранные отряды – один раз к самому Анасуримбору Моэнгхусу. Они вдвоем галопом мчались вперед, радуясь тому, что избавились от пыли и тесноты, и опасаясь желтовато-коричневой дымки, окутавшей горизонт перед ними. Одинокие, тяжело скачущие по пустынной равнине, они чувствовали странную свободу, зная, что шранки окружают север невидимыми толпами. Цоронга рассказал другу о своем двоюродном брате, капитане военной галеры, о том, как тот сказал, что не любит ничего, кроме плавания в тени океанской бури, – и что он даже ненавидит все остальное.
