– Только моряки, – объяснил наследный принц, – знают, где они находятся в милости своего бога.
К этому времени магические школы были полностью мобилизованы, так что, когда пыль Орды поднималась над ними горой, люди видели полосы света – не в вышине, среди медленно кружащихся вуалей, а низко, около темнеющей земли – блики, мерцающие сквозь погребальные саваны. Они поднимали головы, отводили взгляд от этих ярких сполохов, плывущих под солнцем, смотрели на фальшивую ночь над землей, и огромный, пугающий масштаб всего этого смирял и огорчал их. Школы. Народы. Расы как нечистые, так и просветленные. Они понимали, что даже короли и принцы ничего не значат, когда на чашу весов бросают такие глобальные вещи.
Сорвил и Цоронга ехали ошеломленные, пока не становились видны первые охранные отряды, отмеченные более светлыми кисточками пыли под клубами, оставленными в небе Ордой. Найдя Моэнгхуса, который к этому времени уже был известен своими дерзкими подвигами, они вынуждены были рискнуть – поскакать еще дальше, пока солнце не превратилось в бледное пятно, просвечивающее сквозь пыль, а навязчивый зов Орды не превратился в оглушительный рев.
– Скажите мне! – Принц Империи с дикими глазами перекрикивал этот вой, указывая своим покрытым запекшейся кровью мечом на окружающий их мир без солнца. – Что видят неверные глаза, когда смотрят на врага моего отца?
– Высокомерие! – отозвался Цоронга, прежде чем Сорвил успел его остановить. – Безумное несчастье!
– Ба! – со смехом воскликнул Моэнгхус. – Вот оно, друзья мои! Вот где ад уступает землю небесам! Большинство людей пресмыкаются, потому что их отцы пресмыкались. Но вы – вы узнаете, почему вы молитесь!
А за принцем Империи Сорвил увидел их, «монахинь», шагающих над мраком, сотрясая землю под собой. Ожерелье из сверкающих, воинственных бусинок, разбросанных над бездорожными милями, рассеивало шранков перед ними.
Изо дня в день они сжигали землю, превращая ее в стекло.
А еще там была величайшая ведьма из всех, Анасуримбор Серва, которая стала казаться чудом красоты среди пота и мужественных лишений во время марша. Она ехала на блестящем гнедом коне, высоко подняв одно колено в нильнамешском боковом седле, ее льняные волосы были сложены, как крылья, вокруг совершенства ее лица, ее тело было стройным, почти истощенным под простыми одеяниями, которые она носила, когда не была нагружена своими шелковыми волнами. Она никогда не разговаривала с Сорвилом, хотя основную часть времени проводила рядом с братом. Она даже не взглянула на него, хотя юноша никак не мог отделаться от впечатления, что из всех теней, окружавших ее со всех сторон, она выбрала его для особого изучения. Он был не единственным, кого очаровала ее красота. Иногда он проводил больше времени, глядя, как другие украдкой поглядывают в ее сторону, чем наблюдая за ней самой. Но он не поклонялся ей так, как это делали заудуньяни. Он не видел в ней дочь бога. Ему было бы неприятно признаваться в этом, но он боялся страстного желания – а иногда и неприкрытой похоти, – которые она внушала ему. И поэтому, как это обычно бывает у мужчин, он часто ловил себя на том, что обижается на Серву и даже ненавидит ее.
Самым же безумным было то, что он и должен был ее ненавидеть. Если он был нариндаром, своего рода божественным палачом, избранным Сотней, чтобы избавить мир от аспект-императора, то все, что казалось ему божественным в его врагах, должно было быть демоническим – и только так. Иначе он был бы тем, кто сам танцует на струнах демона. Настоящий нариндар – слуга Айокли, злого четверорогого брата.
Когда он был ребенком, понятия добра и зла всегда упрощали мир, который в остальном был неуправляемым и беспорядочным. Теперь это раздражало юношу до такой степени, что его сердце разрывалось от горя, от предательства, связанного с разделением на дьявольское и божественное. Иногда по ночам он лежал без сна, мысленно пытаясь заставить Серву творить зло, пытаясь втереть грязь в образ ее красоты. Но как всегда, воспоминания о том, как она несла его через вздымающиеся поля шранков, поднимались в его душе, а вместе с ними и ошеломляющее чувство безопасности и оцепеневшей благодарности.
А потом он думал об убийственных намерениях, которые скрывал за своими перепачканными грязью щеками, и о хоре, спрятанной в древнем мешочке, привязанном к его бедру, и впадал в отчаяние.
Иногда, во время более мрачных трапез, которые он делил с Цоронгой, он осмеливался озвучить свои более тревожные вопросы, и они оба откладывали свое бахвальство и честно обдумывали все, что видели.
– Голготтерат – это не миф, – однажды ночью отважился сказать Сорвил. – Великая Ордалия идет против настоящего врага, и этот враг – зло. Мы видели его собственными глазами!
– Но что это значит? Зло вечно борется со злом – ты бы почитал анналы моего народа, Лошадиный Король!
– Да, но только тогда, когда они жаждут одного и того же… Что могло понадобиться аспект-императору от этих пустошей?
– Он может делать это из ненависти. Просто из самой ненависти.
