Что же касается самих копейщиков, то они, казалось, пришли на край света. Почва к этому времени почти превратилась в прах, так что Орда всегда появлялась, как своеобразная пыльная буря, которая охватывала горизонт, привязанная к неровностям земли. Охряные облака громоздились на вздымающихся бурых основаниях – огромный подвижный занавес, который превращался в бесформенную дымку, окрасившую северное небо и скрадывающую по ночам созвездия над горизонтом. Перед ним тянулись длинные пыльные полосы, похожие на кисейные ленты, которые цеплялись, как на гвозди, отмечая те кланы шранков, что дольше всех бежали и дольше всех голодали. Этот занавес все расширялся и расширялся, пыль поднималась в извилистые горы, прекрасные в своем медленном, сложном расцвете, удивительные своими безумными масштабами. Многие всадники все больше проникались чувством безнаказанности, одним из тех легкомысленных убеждений, которые возникают, когда что-то ожидаемое все никак не приходит. Они ехали по своим разбитым дорогам, и невидимая Орда отступала перед ними, всегда отступала. Это был просто путь.
Затем какой-нибудь порыв ганган-нару рывком распахивал дверь, и ветреная тишина внезапно наполнялась звуками Орды, ревом, который был одновременно гулким и тонким.
– Они визжат, как дети, – объяснял один из кидрухильских капитанов генералу Кайютасу. – Клянусь жизнью!
Или, что бывало еще реже, учитывая огромное количество отрядов, шагающих за Ордой, один из отступающих вымпелов менял направление и начинал мчаться к одному из тонких пальцев пыли, отмечавших преследующие кавалерийские роты. Затем начиналась похожая на танец гонка, когда преследуемая рота поворачивала назад, к главному войску, уводя безрассудный клан все дальше от Орды, и таким образом доставляла его на копья этих отрядов с флангов. Сражения были настолько односторонними, что их вообще едва ли можно было назвать сражениями. Призрачные всадники выскакивали из дыма сухой, как порох, земли и скакали по теням визжащих шранков. Некоторые из них так изголодались, что казались всего лишь куклами из узловатой веревки. Люди с покрытыми белой пылью лицами поздравляли друг друга, обменивались мелкими новостями, а затем ехали дальше, даже не взяв трофеев.
Первоначально они подсчитывали убитых, считая это средством измерения поражения шранков. И отряды всегда отправлялись назад для удовлетворения воинства, их копья были тяжелыми от нанизанных на них отрубленных голов. Счет был прекращен после того, как они достигли приблизительно десяти тысяч – ибо кто потрудится сосчитать неисчерпаемое? Сбор трофеев был прекращен, когда безлошадные собратья всадников начали насмехаться при их приближении. Сердца людей подобны буйкам: чем больше воды вы им даете, тем выше их ожидания. Все, что осталось от этого обычая, – это использование слова «копье» для обозначения двенадцати шранков – среднего количества голов, которые можно было носить на стандартном кидрухильском древке.
И так возникло нечто вроде молчаливого согласия между людьми Ордалии и шранками Орды, перемирие, ложность которого заключалась в скудости пайков у людей – пехотинцев большинство народов перевели на твердый амикут, и тени ребер выпирали из их тел выпуклыми полосками. Каждое утро число рабов, брошенных умирать, увеличивалось на несколько душ. Сворачивался лагерь, и армия начинала ползти к северному горизонту, оставляя несколько десятков несчастных и сломленных душ, сидящих среди обломков и ожидая, что их заберет то, что их мучило. Многие просто исчезали, и вассалы разных лордов начинали обмениваться слухами о ночных убийствах. Некоторые рабы, как в сказке о бароне Ханрилке, требовавшем, чтобы его таны казнили рабов на его глазах, а затем пометили их бороды кровью, перешли границы родства и вассалитета и были проданы в Ордалию, как общие слуги.
Все меньше и меньше костров вспыхивало по ночам, потому что Орда шранков так расчистила землю, что судьи запретили собирать траву – или что-либо еще, что можно было использовать как еду – в качестве топлива. То тут, то там предприимчивые души разводили костры из чертополоха и кустарника, но по большей части люди несли вахту в страхе и унынии. Бесчисленные тысячи их сидели маленькими, темными группками, и только Гвоздь Небес выдавал тревогу в глазах окружающих. Это была солдатская натура – накапливать недовольство в ходе кампании. В цивилизованных землях, где марши были краткими, а сражения – быстрыми, командир мог рассчитывать либо на победу, чтобы очистить строй от недовольных, либо на поражение, чтобы обсудить их поведение. Но этот поход был не похож ни на один другой, и окружающие пустоши не могли облегчить разочарования воинственного сердца.
Они все еще верили, потому что были заудуньянами и боялись судей настолько, что держали язык за зубами, но они были простыми людьми и поэтому считали, что решение их проблем было простым.
Битва. Им нужно было только сблизиться со своим нечеловеческим врагом и разрубить его на куски.
