Кланы, населявшие границу Сакарпа, бежали задолго до того, как Великая Ордалия вторглась на их плодородную землю. Они, в отличие от своих более диких собратьев на севере, имели долгий и тяжелый опыт общения с хитрыми обычаями людей. Они понимали, что глупо избегать битвы, не будучи в подавляющем большинстве, и поэтому бежали туда, где другие кланы неслись бы навстречу своей гибели. Они бежали, неся весть об ужасных Изрази’хорулах, сияющих людях, которые шли с разрушающей мир силой позади них.
Их кузены на севере прислушивались к ним, как, в свою очередь, к ним самим прислушивались другие кузены. Сотни превратились в тысячи, а потом в десятки тысяч. Так что кланы все отступали и отступали, морщась от случайных столкновений с мужественными кольями, образуя оболочку, которая становилась все более крепкой благодаря числу отступающих через пустые лиги. И они становились все более голодными.
То, что началось как бегство нескольких рассеянных кланов, вскоре превратилось в шумную миграцию. Иссушающий ветер высоко поднимал пыль их разногласий, поднимал вуаль засушливой грязи к небесному своду. Солнце было в пятнах. Шранки кишели, как насекомые, на темных равнинах и отмелях, так что земля после них превращалась в пустыню, растоптанная и исцарапанная до безжизненности.
И по мере того как их число росло, уменьшался их страх перед сияющими людьми.
Вскоре после окончания испытания генерал Сибавуль те Нурвуль, желая продемонстрировать мастерство и отвагу своих сепалорцев, не подчинился приказу принца Кайютаса и поскакал далеко впереди своих вооруженных пиками товарищей кидрухилей. Он стал первым среди людей, кто увидел бурю, назревающую на Истиульских равнинах. О том, чтобы дать бой, не могло быть и речи, ибо нечеловеческая толпа окрашивала в черный цвет контуры всего, что можно было увидеть. В тот день пала добрая треть его всадников, потому что шранки были быстрее, чем самые медленные среди сепалорских всадников. Сибавуль и его сепалорцы бросились бежать к своим товарищам, увлекая за собой тысячи преследователей, и началась битва, первая со времени падения Сакарпа, когда отряды кидрухилей бросились на них. Несколько сотен кавалеристов были потеряны еще до заката – бесполезная потеря.
Когда Сибавуля привели к Кайютасу, принц Империи осудил его в самых резких выражениях, сказав, что аспект-император знал об Орде все это время, но, понимая, какой пыл это знание зажжет в сердцах его людей, ждал удобного момента, чтобы сообщить об этом Священному воинству.
– Как ты, повелитель людей, наказываешь тех, кто не подчиняется твоим приказам? – спросил Кайютас.
– Поркой, – бесстрашно ответил Сибавуль.
Так был высечен первый лорд Ордалии за военное преступление.
И так заудуньяни узнали, что за северным горизонтом бушевал враг, превосходивший их числом. Те, кто спорил у костров о бескровном походе на Голготтерат, умолкли.
Никто не мог отрицать, что скоро будет уплачена тяжелая дань.
Король Нерсей Пройас видел, как войска накапливают немощи быстрее, чем ему хотелось бы. Запасы истощались, дух людей слабел, болезни множились и так далее, пока воины, некогда казавшиеся непобедимыми, не начинали напоминать дряхлых стариков. Конечно, была война против тидоннских ортодоксов и катастрофическая кампания на Сехарибских равнинах, где король едва не умер от лихорадки. Но все чаще и чаще он ловил себя на том, что думает о Первой Священной войне, о том, как она вторглась в земли фанимов – самого могущественного воинства, которое когда-либо видели Три Моря, – только для того, чтобы через несколько месяцев умереть от голода и скатиться до каннибализма.
Великая Ордалия, как он понял, не была исключением. Трещины открылись, и судьба вставила в них клинья так же верно, как кораблестроители раскалывают на доски поваленные деревья. То, что треснуло, можно было разбить молотком. И армия Среднего Севера, казалось, шла под покровом неминуемой катастрофы.
И все же раз за разом, по крайней мере раз в неделю, Господин-и-Бог призывал его в свою свободную, обшитую кожей спальню в Умбилике, чтобы посидеть и поговорить… безумие.
– Это часто беспокоит тебя, тот день в Шайме.
Тот день в Шайме, когда Келлхуса провозгласили аспект-императором. Пройас поймал себя на том, что прочищает горло и отводит взгляд. Прошло двадцать лет, двадцать лет тяжкого труда и борьбы, и все же образ его старого учителя, одиноко стоящего перед святым аспектом-императором, мучил его так же настойчиво, как и прежде. Воспоминание, похожее на полученный в детстве ожог, который уже не болит, но оставил на теле слишком сморщенный след, чтобы его неприятно было трогать ленивыми пальцами.
– Я любил Акхеймиона, – сказал Нерсей.
