– Он… он… сделал лицо, ее лицо, из земли. И – клянусь тебе, Цоронга! – он собрал… грязь… слюну с ее губ. И провел ею по моим ще…
– Перед советом? – спросил Цоронга, удивленные глаза которого блестели от недоверчивого хмурого взгляда. – До того как Анасуримбор назвал тебя одним из правоверных?
– Да! Да! И с тех пор… Даже Кайютас поздравляет меня с моим… моим поворотом.
– Обращением, – поправил Цоронга, низко опустив голову и сосредоточившись. – Твоим обращением…
До сих пор юный король Сакарпа говорил с той усталостью, словно на всех его мыслях висели на крюках гири, произнося каждую фразу так, словно пытался вытащить то, что вот-вот утонет. И внезапно говорить ему стало легче: теперь это было больше похоже на попытку погрузить наполненные воздухом пузыри – удерживая то, что должно было улететь.
– Скажи мне, что ты думаешь! – воскликнул Сорвил.
– Это плохо… Мать Рождения… Для нас она богиня рабов. Под нашими молит…
– Мне действительно стыдно! – выпалил король Сакарпа. – Я один из воинов! Рожденный от древней и благородной крови! В Гильгаоле я был с пятого лета! Она позорит меня!
– Но это не уменьшает нашего уважения, – продолжил Цоронга с суеверной озабоченностью. Пыль покрыла белой крошкой его взъерошенные волосы, так что он стал похож на Оботегву, а значит, казался старше и мудрее своих лет. – Она одна из старейших… самая могущественная.
– Так что ты хочешь сказать?
Вместо того чтобы ответить, наследный принц рассеянно погладил шею своего пони. Даже когда он колебался, Цоронга обладал прямотой, парадоксальным отсутствием сомнений. Он был одним из тех редких людей, которые всегда двигались в согласии с собой, как будто его душа была вырезана и сшита из одного лоскута ткани – так непохожей на заплатанную пеструю душу Сорвила. Даже когда принц сомневался, его уверенность была абсолютной.
– Я думаю, – сказал Цоронга, – и под этим словом я подразумеваю именно размышление… что ты тот, кого в Трех Морях называют нариндарами… – Его тело, казалось, раскачивалось вокруг точки, на которой неподвижно застыл его взгляд. – Избранный богами, чтобы убивать.
– Убивать? – воскликнул Сорвил. – Убивать?
– Да, – ответил наследный принц, опустив зеленые глаза под тяжестью своих размышлений. Когда же он снова поднял голову, его глаза смотрели с некоторой опустошенностью, словно не желая опозорить своего друга каким-нибудь внешним проявлением жалости. – Чтобы отомстить за своего отца.
Сорвил уже знал это, но это было знание людей, которые привыкли держать свои страхи в клетке. Он знал это так же глубоко, как и все остальное, и все же каким-то образом ему удалось убедить себя, что это неправда.
Он был избран, чтобы убить аспект-императора.
– Так что же мне делать? – воскликнул он, более искренний в своей панике, чем хотел показать. – И чего именно она от меня ждет?
Цоронга фыркнул с юмором вечно превосходящего противника.
– А чего ждет мать от детей? Боги – это дети, а мы – их игрушки. Посмотри на себя, сосиска ты толстая! Сегодня они нас лелеют, завтра – ломают. – Он протянул руки, словно изображая вековой гнев человечества. – Мы, зеумцы, молимся нашим предкам не просто так.
Сорвил моргнул, защищаясь от непокорности взгляда.
– Тогда что, по-твоему, я должен делать?
– Встань передо мной как можно ближе! – фыркнул красивый наследный принц.
Основная часть силы Цоронги, как узнал Сорвил, заключалась в его способности оставаться в хорошем настроении при любых обстоятельствах. Это была черта, которой он пытался подражать.
– Взгляни на эти последние дни, Лошадиный Король, – продолжал чернокожий молодой человек, когда Сорвилу стало ясно, что ему не до веселья. – С каждым броском игральных палочек ты выигрываешь! Сначала она замаскировала тебя. Теперь она возвеличивает тебя славой на поле брани, возвышает в глазах людей. Разве ты не видишь? Ты был всего лишь подкидышем, когда впервые присоединился к Наследникам. А теперь старый Харни едва ли может чихнуть, не спросив твоего совета… – Цоронга посмотрел на него оценивающе, но с каким-то странным удивлением. – Она ведет тебя на твое место, Сорвил.
Молодой король Сакарпа уже знал основную часть этой правды, но отказывался признавать ее. Внезапно он почувствовал, что сожалеет о своем признании, раскаивается в том, что было его первым настоящим разговором после смерти отца. Неожиданно это показалось ему жалким и абсурдным – искать брата в сыне Зеума, народа, который сакарпы называли слишком далеким или слишком странным, чтобы ему можно было доверять.
– А что, если я не хочу, чтобы меня маскировали? – спросил Сорвил.
Цоронга покачал головой с каким-то жалостливым удивлением. «Ну ты и сосиска…» – сказали его глаза.
– Мы, зеумцы, молимся нашим предкам не просто так.
