Воин-монах на престоле полностью

«<…> сходил он (Юлиан – В. А.) в одну из недоступных для народа и страшных пещер (о, если бы тем же путем сошел он и во ад, прежде нежели успел столько в зле!); его сопровождал человек, знающий такие дела, или, лучше сказать, обманщик, достойный многих пропастей (вероятнее всего – «мистик» Максим Эфесский – В. А.). Между прочими видами волхвования употребляется у них и тот, чтобы с подземными демонами совещаться о будущем где-нибудь во мраке, потому ли, что демоны более любят тьму, ибо сами суть тьма и виновники тьмы, то есть зла; или потому, что они бегают благочестивых на земле, ибо от встречи с ними приходят в бессилие. Но когда храбрец наш идет вперед, его объемлет ужас, с каждым шагом становится ему страшнее; рассказывают еще о необыкновенных звуках, о зловонии, об огненных явлениях и, не знаю, о каких-то призраках и мечтаниях. Пораженный нечаянностью, как неопытный в таком деле, он прибегает ко Кресту, сему древнему пособию, и знаменуется им против ужасов, призывает на помощь Гонимого. Последовавшее за сим было еще страшнее. Знамение подействовало, демоны побеждены, страхи рассеялись. Что же потом? Зло оживает, отступник снова становится дерзким, порывается идти далее – и опять те же ужасы. Он еще раз крестится – и демоны утихают. Ученик в недоумении; но с ним наставник, перетолковывающий истину. Он говорит: «Не устрашились они нас, но возгнушались нами». И зло взяло верх. Едва сказал наставник – ученик верит, а убедивший ведет его к бездне погибели. И не удивительно: порочный человек скорее готов следовать злу, нежели удерживаться добром. Что потом говорил или делал он или как его обманывали и с чем отпустили – пусть знают те, которые посвящают в сии таинства и сами посвящены. Только по выходе оттуда и в душевных расположениях, и в делах его видно было беснование, и неистовство взоров показывало, кому совершал он служение. Если не с того самого дня, в который решился он на такое нечестие, то теперь самым явным образом вселилось в него множество демонов; иначе бы напрасно сходил он во мрак и сообщался с демонами, что называют они вдохновением, благовидно превращая смысл слов» («Слово IV, первое обличительное на царя Юлиана»).

Необъяснимые шумы, отвратительные запахи, пламенные духи этой «колдовской пещеры», несомненно, входили в реквизит «ведьминой кухни», средств обмана зрения, слуха и обоняния, используемый «мистиком» Максимом (видимо, пришедшим, еще за тысячу «с гаком» лет до основателя римско-католического ордена иезуитов Игнатия Лойолы, к твердому убеждению, что «цель оправдывает средства»), как своего рода «ложь во благо», в мистериях практикуемой им мистической теургии.

Ливаний, бывший, по своим взглядам, кем угодно, но только не мистиком, в своем «Надгробном слове Юлиану» упомянул никомидийские оракулы лишь мимолетно и косвенно, в связи со значением обрядов и символов, используемых Максимом:

«Как-то, сойдясь с людьми, изучившими Платона, и услыхав о богах и божествах и тех, кто действительно создали весь мир и блюдут его, и о том, что такое душа, и откуда она явилась, и куда она уходит, что ее низвергает в погибель и что возвышает, что тянет ее вниз и что поднимает в высь, что для нее оковы и что свобода, и как возможно одного избежать, другого достигнуть, он омыл соленую влагу слуха пресною водою речи и, истребив все прежнее празднословие, ввел в душу, взамен его, красоту истины, как бы в какой-либо великий храм статуи богов, прежде оскверненные грязью».

В конце сочиненной им самим притчи Юлиан – чтобы дать представление о видениях, побудивших его возвратиться к культу старых, «отеческих» богов – вложил в уста бога Солнца – Высшего из богов – вдохновенные слова: «Из любви к твоим предкам мы возжелали очистить твой род. Помни о том, что ты обладаешь бессмертной душой, происходящей от нас; помни о том, что ты сам станешь богом, если последуешь за нами, и вместе с нами узришь лицом к лицу нашего (то есть – и своего – В. А.) отца».