Сам Юлиан повествует в сочиненном им мифе, носящем характер хотя и аллегории, но аллегории чрезвычайно прозрачной, об истории своего сверхъестественного призвания, вернувшего его в лоно язычества. Он сообщает, что боги развернули перед ним грандиозную и устрашающую картину бедствий и страданий, постигших Римскую империю вследствие принятия ею подрывной по своей сути религии, ниспровергающей все основы прежнего мира, с намерением призвать его, Юлиана, своего отпрыска и избранника, стать спасителем этого мира. Не может быть сомнений в том, что примирение царевича-энтузиаста с верой его иллирийских предков-солнцепоклонников и пробуждение его политического честолюбия были тесно связаны между собой. Будь это не так, зачем бы он столь тщательно скрывал свои новые религиозные пристрастия? Юлиан обладал пламенным темпераментом, легко ведущим к мученичеству. Да и вообще, действиям и внутренним установкам его отважной, бойцовской натуры недоставало скорее разумной сдержанности, чем исповеднического мужества.
Однако не был ли возврат к язычеству с целью спасения Римской «мировой» империи заведомо и очевидно безнадежной, заранее проигранной игрой? Задаваясь этим вопросом, не следует давать ввести себя в заблуждение известным нам, людям XXI века, исходом той давней борьбы, шансы участников которой в то время были еще совершенно неясными. Дерзновенное намерение, овладевшее помыслами Юлиана и увлекшее его в итоге на путь погибели, представлялось язычникам его эпохи столь соблазнительным и, главное, столь легко осуществимым, что оно, со времен Магненция, еще на протяжении не менее чем двух столетий служило поводом к непрерывно повторявшимся попыткам совершить «религиозную контрреволюцию». Вскоре после гибели Отступника в бою с внешним врагом империи дали увлечь себя на путь Юлиана аналогичному честолюбию очередные ревнители «отеческого родноверия»: вначале – двоюродный брат изменившего Христовой вере августа Прокопий, а затем – молодой Феодор. За этими неудачными попытками «языческого реванша» последовало покушение римского полководца Луция (Лукия) на жизнь августа Феодосия Великого с целью восстановления культа старых богов; затем под знаменами язычества подняли мятежи против верховной римской власти узурпаторы Евгений, Максим и Анфимий (Антемий) – в Италии, Пампрепий и многие другие ревнители веры в «отеческих» богов – в Египте. Все они вынашивали планы контрудара по все более распространявшемуся и укреплявшемуся христианству. Фактам этих многочисленных, почти не прекращающихся языческих мятежей не следует особо удивляться. Эллинизм, греческий мир, предоставлял всем желающим вернуть ему мировое господство, великое множество поистине бесценных, так сказать, подручных средств. Даже христианские императоры – вплоть до Феодосия I – считали необходимым относиться к эллинистическому движению с возможно большим уважением и тактом.
Во многих областях Римской империи, прежде всего – на ее Западе, христианство и к середине IV века смогло добиться не слишком впечатляющих успехов, и большая часть населения относилась к новой религии равнодушно или отрицательно. Из писем Ливания со всей очевидностью явствует, что в кругах состоятельных семейств, отдававших своих отпрысков в обучение к риторам, число и влияние христиан было весьма незначительным. Долгое время высшие административные посты оставались в руках языческих вельмож. Еще в пору правления Константина I Великого цезарь, направленный равноапостольным царем в Галлию, обнаружил там целые ведомства и гарнизоны, в которых (как и в самой провинции) идолопоклонники были в большинстве. Особая ирония судьбы заключалась в том, что Юлиан, ярый протагонист эллинистической идеи, был вынужден в своей борьбе за восстановление старой веры в своих правах опираться главным образом на латинскую часть римского мира. Но чего бы он смог добиться без своих преданных галлов (или, точнее, галлоримлян)? Они были одновременно самыми отважными соратниками молодого цезаря в его военных походах и его самой надежной опорой в борьбе против распространения евангельского учения.
Состояние, в котором пребывала в описываемое время христианская церковь, было, как на грех, таким, что могло вызвать или усилить у всякого уважающего себя государственного деятеля, да и вообще государственно мыслящего человека – подобного Юлиану «державника» – лишь осуждение и чувство отвращения. Арианская ересь ее разделила и расколола надвое. Анафемы сыпались градом, летя, подобно смертоносным стрелам, в обоих направлениях. Кафолики-никейцы не были едины и между собой, епископы ожесточенно оспаривали друг у друга кафедры, и смута, вызванная ересями, усугублялась еще и последствиями схизмы.
