— А то ты сам не видишь? Он и есть. Гостили давеча, он, отец его и сын. Хворали они тяжко, а князь-батюшка отвёл болезни их с Божьей помощью, обоих на ноги поставил. С тех пор мир у нас и доброе соседство, — так же неслышно, но с ощутимой гордостью отвечал патриарх.
— Вот бы год назад им встретиться. Столько душ сберегли бы на Альте, — с тоской прошептал Неофит.
— Об том мы ещё не раз поговорим, друже. Одно тебе скажу: пока Всеслав на Руси — быть Правде и порядку, — а потом уже не различить стало, потому что на лёд стали выкатываться отряды, и толпа подняла натуральный вой.
Над берегом зазвучала музыка, удивив зрителей ещё сильнее. Хотя после выхода команд-отрядов на лёд казалось, что сильнее уже некуда. Статные богатыри в цветных накидках вместо свитеров-джерси смотрелись Божьим воинством, непобедимым и ярким, как фрески в Софии Киевской.
Удачно заехавшие в город скоморохи не подвели. Не подвёл и патриарх, складно и вовремя ввернувший на проповеди несколько раз про спорт, рекорды и лидеров, с внятными пояснениями, что первое слово означало «занятия и уроки, вроде воинских, которые делают крепче и мощнее тело и дух», второе — «победы, достижения, которые запомнятся навсегда», а третье — «победителей, подающих пример, ведущих за собой».
Песня про героев спорта, летевшая над Днепром, вскидывала народ над лавками, задавала торжественное настроение и правильный ритм. Только строчку про телеэкраны поменяли на «гладит ветерок ели». Мотив и слова, на девятьсот лет опередившие время, сработали на ура. И пусть чернявый, цыганистого вида, певец слабо походил на гордого красавца Магомаева, а его банда с бубнами, рожками, гуслями и жалейками — на Большой детский хор Всесоюзного радио и Центрального телевидения, но тут и зритель был не искушённый, не разбалованный эстрадой. Поэтому торжество и восторг при словах о героях, победах, чести и Родине перехватывали в людях дыхание и вышибали слёзы радости. В конце только, при словах о Богах и чертях, некоторые опасливо поглядели на патриарха и митрополита. Но почтенные старцы не подвели: Неофит хлопал в ладоши, широко улыбаясь, и отец Иван так и вовсе свистнул в два пальца так, что у ближних уши едва не заложило. Прорывался иногда богатейший жизненный опыт у святейшего. Но очень к месту.
А потом пошла жара.
Жеребьёвку проводили Радомир и Шарукан, которые почти перестали смотреть друг на друга волка́ми. Почётная обязанность для дорогих гостей и предвкушение новых эмоций подогревало интерес и помогало не забыть, конечно, но отодвинуть пока подальше старые счёты. В которых, разумеется, были наука и опыт. Но жизнь на месте не стояла, как и отряды ледовых дружин, что кружили по площадке, приковывая восхищённые взгляды.
Со Ставром был разговор с утра, и он хмуро пообещал не гудеть в свою дуду-сирену каждый раз, не мешать командам разыграться, а зрителям — разогреться и войти во вкус. И не подвёл. Как и игроки, как и трибуны. Это был настоящий фурор, какого мы с Всеславом и ожидать не могли.
Сперва бились «Стражи Киева» с «Лесниками». Причем в прямом смысле бились, во втором периоде на лёд пришлось загонять «тяжёлых» Ждановых, чтоб растащить ту оравшую и дёргавшуюся кучу, в которую превратились два красивых и нарядных отряда. И, если б в командах было побольше народу, половина бы заехала на штрафные скамейки. И так-то пришлось выгнать с площадки одного киевлянина, что едва не порезал соперника. Тяжёлые времена, конечно, без засапожника в хоккей играть никак нельзя. В ледню́, то есть.
Ставр, делая во фразах долгие паузы, где интуитивно угадывались слова, не предназначенные для женщин и детей, вынес строгие предупреждения участникам свалки, и продолжил игру после того, как отец Иван, не сходя с трибуны, но профессионально громко, призвал всех к порядку.
В результате, «Лесники» вынесли «Стражей» со счётом 7−5. Табло, здоровенные рамки с холстом, на котором были намалёваны цифры, да так крупно, что и с противоположного берега, наверное, читались без проблем, тоже восхитило зрителей. Удобно же — отошёл за сбитнем или винцом, вернулся, и ни у кого из вопящих соседей переспрашивать не надо, какой счёт. Стой да вопи себе рядом.
