Молодой Шоломон наверняка прикладывал несказанные усилия для того, чтобы изумления и восторга не показать слишком явно. Но не преуспел. Таких подарков от странного кабацкого забияки он точно не ждал. Как и того, что Корбут передаст добрые слова от великого князя Киевского, Всеслава. Про которого ходили слишком уж разные и небывалые слухи в здешних краях и у соседей.
Сговорились о том, что мадьяры помогут добраться до русских или хотя бы половецких границ, а нетопыри, добравшись до дома, замолвят словечко перед Чародеем о том, чтоб хоть как-то придержал степняков, что взялись жечь и грабить венгерские земли третий год кряду. Корбут кивал важно бородой, давая понять, что судьбоносность момента понимает и не подведёт. А сам в это время холодел внутри и покрывался липким потом снаружи, чувствуя, что вся эта, как говорил батюшка-князь, «политика, мать её» оказывается посложнее, чем выходить в одиночку на толпу. Уговорились и о том, что части грузов пойдут разными путями и вразбежку по времени. И что спросит старшина у князя дозволения направить сведущих в ратном да охранном деле для доброго соседа с юго-запада. Очень уж показательные выступления одного из воев княжьих королю запомнились. Особенно три лёгких тычка ножнами в горло, грудь напротив сердца и бедро.
Мадьяры, что взялись сопровождать наших домой, устали поражаться, поэтому на все новые сюрпризы только рукой махали. А другой глаза закрывали, чтоб не видеть.
Когда из невеликого лесочка выехало с десяток возов, которых там, казалось бы, и вплотную один к другому было не приткнуть, молчали. Ахали только. Когда из следующей рощицы стали вытягиваться одни за другими гружёные сани — и ахать перестали. Считали только, вслух. И потом на каждый куст косились с опаской, пугаными воронами — а ну как колдуны-русы и отсюда вынут лошадь, сани и мешки с поклажей на них?
Но смешнее всего вышло в Белом Городе — Белграде.
Разместив все возы на двух причалах, группа сопровождения в числе сорока мадьяров, шести нетопырей и примкнувшего к ним Даньки-медведя разложила костры и приготовилась было трапезничать. В это самое время из городских ворот с визгом и улюлюканьем вылетела пятёрка половцев. Венгры похватали оружие, готовясь задорого продать свои геройские жизни проклятым степнякам. С удивлением и непониманием глядя на русов, которые и ухом не повели, продолжая помешивать в котлах варево. На конвойных поглядывая неодобрительно: ну вот чего сразу за сабли-то хвататься? Пока доскачут, пока размахнутся нападать — столько всего случиться может. Так и вышло.
Старший кыпчак осадил коня, не доезжая стоянки. Привстал над седлом повыше и затараторил что-то на своём, глядя на Корбута. Который по-прежнему мешал похлёбку в котле и слушал, казалось бы, вполуха. Пока не выделил из хриплой тарабарщины слова «Всеслав» и «Байгар». И своё имя. Не меняя выражения лица, старшина нашарил не глядя за спиной коврик-кошму, бросил его рядом с собой возле костра и махнул рукой половцу. Тот спустился с коня, подошёл неторопливо, медленно переставляя кривые колесом ноги в дорогих остроносых сапогах, и уселся рядом.
— Байгар? — уточнил Корбут, пробуя хлёбово, не пересолил ли.
Степняк важно и неторопливо согласно кивнул головой.
— Ко Всеславу-князю? — продолжая помешивать, задал он второй вопрос.
Половец снова закивал и добавил что-то про «кам рус, бус, ак хан». Судя по всему, это означало что-то вроде «шаман русов, волк, белый князь».
— Добро. Я Корбут. Эти — со мной, не трогайте их, пугливые какие-то они, — старшина обвёл рукой венгров, что так и стояли с мечами наголо. И продолжил совершенно бытовым, обычным голосом, — Выдыхаем, братцы. Князь-батюшка людей Шарукана за нами прислал, чтоб домой проводили. Всё, считайте, что мы в Киеве уже. Уху будешь?
Последний вопрос относился к кыпчаку, как и плошка с варевом, протянутая по стародавним международным обычаям гостериимства. Тот миску принял с достоинством, прорычав что-то своим, двое из которых тут же начали мостить кострище рядом, а двое рванули в город, наверное, за остальными.
Вытянутые белые лица венгров с выпученными глазами надо было видеть, конечно.
— Что думаешь, матушка? — спросил кареглазый юноша у задумчивой светловолосой женщины.
Она сидела за столом напротив него и разглядывала дары странных волхвов, что слуги разложили по столам и на коврах в этом зале. Ковры, персидские, яркие и баснословно дорогие, неожиданные гости его сына использовали как тряпки, мешковину или рядно́, перекладывая ими золотые и бронзовые вещи, чтоб друг о дружку доро́гой не побились. Явно не имея ни малейшего представления о стоимости ни ковров, ни старой римской бронзы. Конечно, не всё из этого можно было быстро и выгодно превратить в золото, зерно, оружие и коней. Многие редкостной красоты вещицы, единственные в мире, продавать было бы и вовсе страшной глупостью. Но жизнь длинная и поворачивается разными боками, а то и вовсе хвостом махнёт.
