Дед-Солнце будто нарочно остановился в зените, на самой верхней точке, глядя на суету и мельтешение забавных людишек, как малыш, застывший возле муравейника. Я, когда маленький был, любил наблюдать за деловитыми чёрными мурашами, когда выпадало свободное время и мама не видела. Нечасто удавалось, потому, что по маминому мнению, ребёнок должен был всегда быть на виду и занят полезным. Эти два непременных условия изрядно попортили мне настроения в дошкольную и школьную, военную и послевоенную поры.
И так же, как карапуз возле шевелящейся горы из хвоинок, Солнце вряд ли догадывалось о том, что же это тут происходило. Почему с одной стороны реки стояли сверкавшие бронями отряды, бесчисленное множество пеших и конных, заполонивших собой всё русло широкой реки, протянувшись до самого поворота чуть ли не на три версты, а с другой за их появлением наблюдала группа из пары десятков всадников? Причём без страха или удивления, будто тоже на мурашей смотрела, а не на смерть свою лютую.
От огромного воинства отделились три всадника и неторопливо направились вперёд. Кони их были сытые, гладкие, дорогие. Под тем, что в середине, гнедой красавец с тёмной гривой, Под пузатым бородатым здоровяком в ярком, шитом золотом кафтане и в красной шапке с высоким павлиньим пером сверху — конь, на которого сразу сделал стойку Алесь: вороной гигант, чуть ли не на полный аршин выше остальных лошадей. Третий всадник восседал на снежно-белом жеребчике, и был, судя по сутане, монахом.
Всеслав внимательно смотрел на то, как шагали неспешно кони вражьих вожаков. Он знал, что Болеслав направил с дядей воеводу Сецеха, что славился беспощадной жестокостью, особенно к чужеземцам. Хотя его и свои недолюбливали и откровенно побаивались. В сутане был, надо полагать, Ламберт, епископ Кракова. Центр композиции являл собой раздувавшийся от предвкушения скорой победы Изяслав Ярославич, бывший великий князь киевский.
Вспомнилось, как когда-то давно старший сын сказал, глядя по телевизору выступление одного хорошего артиста, который со временем стал не то театральным менеджером, не то вовсе партийным деятелем: «Да, прямо видно, как в нём с каждым годом всё меньше Владимира, и всё больше Львовича…». Смотря сейчас на двоюродного дядю, Всеслав тоже отмечал, что в нём стало гораздо больше Изи, чем Славы.
— Отец Иван, давай прокатимся до них, — неторопливо сказал Чародей, легонько подталкивая Бурана пятками и кивая Рыси. Троица оккупантов уже преодолела больше половины расстояния, что отделяло их полки от наших десятков.
Патриарх, что смотрелся в кольчуге на коне так, будто войском руководил именно он, качнул бородой и двинулся рядом. Так на переговоры и приехали, слева Гнат, справа поп.
— Не смог больше негодяев найти, подлец⁈ — взвыл первым Изяслав, когда между нами было ещё метров двадцать. — Разбежались твои голодранцы полоцкие, пёс!
— И тебе не хворать, предатель и изменник, — спокойно поприветствовал дядю Всеслав. А я отметил, как залила лицо бывшего великого князя нездоровая краснота, да аж до синевы. Инсульт бы не разбил, а то он так нам всю игру испортит.
— Как ты смеешь так говорить со мной, щенок⁈ — о, а теперь и вовсе на визг сорвался. Точно того и гляди Кондрашка хватит Изю. От Славы тут не было и следа.
— Ты, тварь подлая, крестное целование преступил, да ещё и братьев своих подбил на это. Ты город, что клялся хранить да беречь, бросил, сбежав трусливо. Ты на Русскую землю привёл воров и убийц. Я говорю чистую правду, как велят мне вера православная и честь воинская, о которых ты, паскуда, знать, и слыхом не слыхивал! — в голосе Чародея отчётливо слышались лязг мечей, рёв пламени и рык дикого, лютого зверя.
— Ты, Изяслав, привёл на нашу землю тех, кто по пути сюда деревни жёг да девок валял, чтоб они тебя подсадили на престол, раз у самого сил взобраться нет, — подключился патриарх. И на смиренного старца не походил. Как бы по матушке не отлаял дядю.
— А ты кто таков, чтоб мне, великому князю Киевскому, указывать? — спросил, как плюнул, Изяслав.
— Я, милостью Божией, патриарх града Киева и Всея Руси, отец Иван! А великий князь на этой реке, как и на этой земле русской, один. И это не ты, что решил на польских копьях домой въехать. Вот великий князь: Всеслав Брячиславич! — голосина у него что надо, конечно. Пожалуй, эту реплику вполне расслышали первые ряды выстроенных за спинами переговорщиков полков. Глядишь, и понял кто, если русской речи обучен.
— Мы предлагаем решить спор миром, — влез в беседу, подав коня чуть вперёд, епископ. Он, в отличие от патриарха, говорил тихо, вкрадчиво. И глаз имел рыбий, блёклый. А вот сетки сосудов на носу и ушах вполне себе яркие, сизо-лиловые. Вот же принесли черти делегатов — кто не гипертоник, тот алкаш!
— Святой Престол направил меня для того, чтобы я не допустил кровопролития и непотребства, сохранив мир на этих землях, — елейным голосом продолжил Ламберт.
