Когда на поляну ту начали вываливаться из леса загнанные до полусмерти кони и всадники, балты сперва очень удивились. Как могли полсотни здоровых ратников с сотней коней подобраться так близко? Но успокаивались, видя своих же дозорных в рядах запаренных пришлых. И подхватывались помогать: кому с седла сползти, кому взвару или ушицы поднести. В общем, через совсем малый промежуток времени наши полста с их четырьмя сотнями перемешались вполне равномерно. Кто-то тут же завалился кемарить, кто-то присоединился к угощению. Мы с Рысью наблюдали спокойную и мирную картину привала с удовлетворением. И облегчением, что наконец-то не надо хотя бы некоторое время нестись вперёд через лес за очередным ловким лыжником, пригибаясь под нависавшими ветвями в снежных шапках, что так и норовили свалиться прямо на голову. Мы миновали древлянские земли, стартовав в тот же день от Вышгорода. Краем-лесом обошли волынян и выбрались точно к месту сбора. И успели, обогнав петлявших по Припяти наблюдателей самое малое — дня на три.
— Ты примёрз, что ли, Слав? — вернул меня к реальности вопрос Гната. Кажется, не первый.
— Задумался малость. Чего говоришь? — Всеслав даже головой потряс, будто стараясь и вправду вытряхнуть из неё лишние мысли.
— Давай вон под ту ёлочку отъедем, разговор есть, — и он направил своего Булата в сторону здоровенной необхватной разлапистой красавицы. Буран шагнул следом.
— Чем порадуешь? — уточнил Чародей, чувствуя, что друг не просто так отвёл его в сторону от лишних глаз и ушей.
— Чего это я стану у добрых молодцев славу да честь отбирать? Сами пусть и радуют. Ну, соколы ясные, чего расскажете? — и Рысь пристально уставился в ёлку. Со стороны смотрелось, так скажем, довольно настораживающе, особенно для врача. Не любят как-то циники-доктора тех, кто с деревьями вслух разговаривает.
Чуть заметно качнулись две огромных лапы-ветки, не уронив даже сугробов, что лежали на них сверху, и возле ствола появились два нетопыря-полочанина, Васька и Мишка. Их, друзей не разлей вода, кажется по одиночке никто никогда и не видел, и если один из них попадался на глаза, то можно было на что угодно спорить, что второй непременно в поле зрения. У них, как у Свена с Фомой, и жёны были сёстрами, да не простыми, а близняшками. Но на этот счёт в дружине шутить было не принято. Одному новенькому за излишне сальную шутку о том, как они впотьмах в избе разбираются, где чья, Василий и Михаил в два удара устроили досрочное полное освобождение от воинской повинности по инвалидности. Хотя сами пошутить были не дураки. И снова это доказали.
Их двоих отправил воевода Рысь во Владимир Волынский после того собрания «Ставки», на котором решили не спускать врагам убийства ребят из второго малого отряда. И не только врагам. Всеслав точно помнил, что снарядить на земли волынян велел десяток, но уточнять не стал, решив, что Гнату виднее. Так оно и вышло.
Ярополк Изяславич, сын недавно последний раз искупавшегося в Днепре бывшего великого князя, давно полякам в рот глядел. Не знаю уж, чем ему так нравилось то время, когда вотчина его ляхам принадлежала. Тем, надо думать, тоже по душе было хозяйничать в одном из крупнейших городов соседнего государства, поэтому в тереме Ярополковом всегда была слышна польская речь, одевались по западной моде, даже церкви были по большей части католические. Будто не сажал на княжение Владимир Святославич тут сына своего, чтобы хранил и берёг тот порядки и уклад родные, православные. За те тринадцать лет, что хозяйничали в Червени, Волыни, Перемышле да Холме ляхи, будто стёрлась память народная, а латинян стали жаловать выше, чем своих, русских. Бывало такое и в моём времени, к сожалению. И тоже я тогда понять не мог, отчего же так короток ум у некоторых людей? Или всё дело в том, что другие люди слишком долго готовились к тому, чтобы память та стёрлась или изменилась до неузнаваемости?
Как бы то ни было, но когда от Болеслава пришли вести о том, что с земель его, с Вислы на Припять, будет переходить богатый караван с малым числом воинов, которых подлец и вор, укравший престол у Ярополкова отца, послал грабить мирные цивилизованные европейские земли, князь Волынский воспылал праведным гневом и неправедной жадностью. Троица княжат, формальных наследников этих земель, а по факту — приживалок при чужом тереме, только масла в огонь подливала, вопя, что прощать такого позора никому нельзя. И что все слухи про Всеслава-Чародея — гнусная наиковарнейшая ложь, верят которой только глупые бабы на торгу. А за помощь в возвращении сокровищ добрый Болеслав наверняка щедро вознаградит соседа.
