Сандомирский воевода отправил десяток, чтоб убрать с глаз непотребство. Воины того десятка украсили белый снег алым. Тела их сделали лужок перед стеной похожим на поле битвы. Непонятно с кем, от чего стало ещё страшнее. Воевода Яромир, человек опытный и прослуживший всю жизнь, направил ещё две группы тайно, в обход, другими воротами. Через некоторое время ветер донёс до города крики мучительной боли и ужаса. Стало понятно, что без чёрного колдовства тут не обошлось. Мудрый военачальник велел заложить наглухо входы и выходы, приготовиться к осаде и смотреть в оба во все стороны. И на небо поглядывать. Он слышал недавние вести из Люблина. А через шесть дней, на седьмой, получил новые.
В записке на клочке бересты было начертано бурой кровью: «Забирай, пока зверьё не растащило». Записка нашлась в зубах у Збигнева, того, что вышел старшим одной из тайных групп. И который приходился Яромиру зятем. Голову Збышека обнаружили на крыльце утром. Она висела, привязанная обычной верёвкой за слипшуюся заледенелую бороду. Следов, ни людских, ни звериных, не обнаружили ни во дворе, ни по пути к тем проклятым саням на холме. Предутренний снежок скрыл и тела первого десятка, что был направлен воеводой неделю назад. Долгих семь дней и ночей, в каждую из которых вокруг Сандомира выли незримые волки.
Глядя на жуткие шибеницы и тех, точнее даже — то, что на них находилось, старый Яромир испытывал давно забытые чувства. Когда ты с отцом на зимней охоте, он с друзьями ускакал далеко вперёд, а на тебя из лесу вышел бешеный медведь-шатун, которого подняли из берлоги собаки. Или когда младший брат истекает кровью у тебя на руках, а твои пальцы скользят в липкой горячей красноте, пытаясь пережать распоротую жилу ему на бедре. А над головой продолжают мелькать стрелы поморян, но звука их ты не слышишь, потому что в ушах бьётся последний крик брата. А, может, и твой собственный. Или когда тебе пять или шесть зим от роду, матушку, что сгорела от лихоманки, под непонятное протяжное нытьё опустили в яму монахи и забросали грязью. А отец снова в каком-то походе с великим князем.
Тот, кто видел удавленников вблизи, примерно представил бы, что за картина открылась на вершине холма воеводе. Лучше, ближе к увиденному бы вышло у того, кому попадались повешенные пару недель назад. Но тоже не то. Бессилие на самой границе с отчаянием, чувства, позабытые давным-давно и не напоминавшие о себе бо́льшую часть жизни навалились вдруг на Яромира, заставив ссутулиться и разом постареть на несколько зим.
На каждых из семи саней была надёжно, крепко устроена виселица. Меж столбов на перекладине висело по удавленнику. Со вполне характерными для этого способа казни чертами лиц. Вот только ветром, налетавшим время от времени, голые тела не качало. Потому что каждое удерживал не менее надёжно установленный точно по центру саней кол, отёсанный так грубо и небрежно, что от одного взгляда на него становилось страшно, больно и мерзко. Тот, кто привёз на польские земли такое, был, наверное, страшным врагом. Два десятка тел дозорных, второго и третьего отрядов, это подтверждали со смертельной убедительностью. Как и голова Збышека утром на крыльце.
Щурясь, дёргая щекой, резко втягивая воздух открытым ртом, читал старый Яромир надписи на польском, германском и латыни. Одинаковые берестяные листы были закреплены на бортах саней.
«Предателям, убийцам, насильникам и ворам нет места на русской земле».
Воевода с большим трудом, но узнал одного из повешенных. Того звали Фридрихом, он был полусотником в войске Болеслава, но власти и силы имел больше некоторых поместных воевод. Ходили слухи, что служил он не только королю, но и императору, а то и самому папе римскому, но наверняка никто не знал. Тех, кто спорил или задирал на людях Фридриха, он убивал сразу, не меняя скучного выражения лица, не моргнув блёкло-голубым глазом над острым бледным конопатым носом. В одном из походов, на реке, когда все мылись, Яромир понял по шрамам на его теле, что воином полусотник был бывалым и многое пережившим. По тем самым приметным отметинам воевода его и узнал. И подивился выражению ужаса и смертной му́ки на заледеневшем лице. Будто все души убитых собрались вместе и отомстили обидчику. Или им кто-то помог.
