Князь и воевода стояли на балконе-гульбище, уперев локти о перила, наблюдая за привычной размеренной жизнью на подворье и прислушиваясь ко звукам города за высокими стенами. Молчали «тревожные» колокола на каланчах, не мчали никуда кони с оружными людьми, доносившиеся снаружи голоса и шумы были сугубо мирными и спокойными. Непривычно, но очень умиротворяюще.
— Со мной? — уточнил Всеслав, не поворачивая головы. Кивая Ферапонту с Кондратом, гончару и плотнику, что вышли из дверей погреба, низко поклонились, завидев начальство, и тут же уселись прямо на утоптанный снег, принявшись чертить на нём что-то щепками. Молодцы, приказ помнили, чтоб не меньше пяти раз на воздух выбираться. В первые-то дни их приходилось Ждановым из-под земли насильно вынимать. Энтузиасты от науки и техники при этом кричали и капризничали, как голозадые ребятишки, отнятые от любимых игрушек. Ну да, в чём-то так и есть: учёные — те же дети, только железо в руках настоящее и песочница больше. Эти вообще, как переведённые отцом Иваном труды по механике и химии получили, двое суток не вспоминали ни про сон, ни про еду. Пришлось Дарёнку даже звать, чтоб прямо там, в подвале, их и уложила отдохнуть. Теперь вот сами выходили.
— Ну, со мной от него говорили уже, — буркнул Гнат, давая понять, что с ерундой к другу не полез бы.
— И как? — думать после сытного завтрака, с видом на совершенно мирные и привычные картины, князю не хотелось абсолютно.
— Что — как? — переспросил воевода. Будто в голове его теснилось слишком много сложных мыслей, и простой, вроде «уследить за ходом разговора», места там уже не нашлось.
— Поговорили как? С тем, кто меня искал, — пояснил Чародей, повернувшись-таки к другу.
— Не понял я, друже, — покаянно вздохнул Рысь, заставив удивиться ещё раз. — Такой он, посланец от собеседника, скользкий да мутный достался, ну чисто вьюн речной. Хотя, сам тот, кто послал его, скорее налим. Да, большой налим. Больше сома́, пожалуй.
— Привлёк ты внимание, Гнатка, почище тех скоморохов тёткиных. К делу давай теперь, — заинтересованно глядя на друга, велел Всеслав.
Встречи искал некто Звон по прозвищу Иван. Что уже было оригинально само по себе. Человек, прозывавшийся не по примете, роду-племени, месту рождения или роду занятий. А по имени святейшего патриарха Всея Руси. Хотя этот кличку получил гораздо раньше, чем отец Иван — свой новый пост, чин и титул.
Со слов Гната выходило, что неведомый пока Звон контролировал или имел отношение практически ко всему, что происходило в городе, окру́ге и довольно далеко за их пределами, чаще всего ночами и без лишних глаз. К тому, что расстраивало, подчас фатально, мирных жителей и злило до белых глаз тех ратников, что взялись между походами стеречь мир да покой в Киеве.
Разбои, грабежи, контрабанда, весёлые дома с «досугом», откуда народ подчас вылетал без последних штанов. А иногда и прямиком под лёд. Не без ведома Ивана появлялись иногда на торгу и серебряные гривенки, которые на проверку оказывались внутри оловянными или вовсе из сырого криничного железа. Беседа обещала быть крайне занимательной.
