Воин-Врач III полностью

Не загоняя в город, виселицы на санях обмотали дерюгами и рядном — стало чуть легче впрячь в них лошадей. Просто так они подходить не хотели ни в какую. Яромир велел каштеляну города расплатиться с возчиками наперёд, сдал то немногое из городского имущества и оружия, что имел, опешившему и растерявшемуся войту. Погрузил семьи, свою и дочки, что стала вдовой, на попутный торговый караван и отправился под стенания жены на юг. В сторону, противоположную той, куда последним приказом перенаправил послание с русских земель. Чехи, венгры, болгары — кто угодно. Но сил на то, чтобы биться с такими врагами, он в себе больше не чувствовал. Это пугало сильнее. А хуже всего была не отпускавшая мысль о том, что они, враги те, были в своём праве. Те, что ехали сейчас по льду Вислы в Гнезно, к Болеславу, были отправлены им на чужую землю. И в том, что они могли там жечь, грабить, убивать и насиловать, у Яромира сомнений не было никаких. Но Польша не воевала с Русью. И тот, кто встретил Болеславовых слуг, поступил так, как положено хозяину своей земли встречать разбойников и воров. Выпустил кишки и выбросил за ограду, как бешеных собак. Без сомнений и страха. И узнавать, чем закончится их битва с Болеславом, старый воевода не собирался. Это была уже не его война.

Король не знал ничего о мыслях старого сандомирского воина. Несмотря на полтора десятка совместных походов, он и видел-то его от силы пару раз. Монарх наверняка удивился бы несказанно, узнав, насколько близки были его собственные выводы к тем, что пришли на ум Яромиру. Вот только бросить всё, схватить семью и сбежать от незнакомой страшной опасности он не мог. Или мог, но не хотел. Потому что он, потомок легендарного Зимовида, основателя рода Пястов, рода, что правил этими землями третью сотню лет, вспомнил вдруг о чести. Но не так, как принято было с недавних пор, когда честью считался именно достигнутый результат, а способы достижения цели никого не волновали, а если и волновали — всегда можно было отнести тугой кошель в костёл, чтобы монахи договорились с Господом. За очень большой кошель это мог сделать и сам Его наместник на земле, промышлявший этим более чем успешно. Но память вдруг наполнилась старыми забытыми сказками, где древние воины и вожди радовали Богов удалью и победами, не обманывая друг друга и не покупая отпущения грехов. Эти странные новые мысли не были сладкими и трепетными, как предвкушение от покупки королевской мантии или овладения новой женщиной. Они заставляли морщиться и едва только слёзы не вышибали из глаз. Но после принятия их, кажется, мир вокруг обретал новые цвета, и дышать становилось легче. Как после того, как разжуёшь крупную, тёмно-красную ледяную ягоду клюквы. Или глотнёшь этой их огненной хренотени.

Мысли эти, как горькое, но спасительное лекарское снадобье, снова заставляли некоронованного короля морщиться, шагая вдоль жуткого ряда саней, из которых слуги сперва выпрягли и отвели подальше лошадей, и лишь после принялись стягивать тряпки. Чтобы сразу разлететься в стороны, зажимая руками рты, жмуря глаза, падая. Думал Болеслав, глядя на троих тайных полусотников, что подчинялись невзрачному, но опасному, как кладбищенская гадюка, Яну. Из которых вон тот служил Генриху, этот — папе Александру, а этот вон — им обоим разом. Думал, рассматривая тела Мстислава и Святополка, выглядевшие так, будто их перед тем, как привезти сюда, похоронили, а потом словно решили, что этого для предателей недостаточно. Вырыли, вернули к жизни и убили снова, вот так, очень наглядно, крайне убедительно. Смотрел на какого-то незнакомого губастого толстяка, что, судя по телу, воином никогда не был, но как-то попал в посмертную компанию со шпионами и младшими князьями. И на тощего старика, похожего на плетёное кожаное старинное очелье — сплошные жилы обвивали его худое тело. Этот тоже был неизвестен Болеславу. И думать о том, что же могло так перекрутить судьбы этих таких разных при жизни людей можно, наверное, было долго. Но великий князь, наследник великих Пястов, Мешко Старого, Зимомысла и самого́ Зимовида, что, говорят, пришёл в эти земли с восхода, не думал. Он твёрдо знал. Каждый из этих кусков гнилого промороженного насмерть мяса задумал умышлять зло на того, кто занял теперь земли русов. Те земли, что за несколько лун приросли латгалами, ятвягами, и, кажется, непобедимыми кыпчаками на юге, которых боялись не только мадьяры, но и непобедимые и сказочно богатые ромеи. Хозяин этих земель дал понять совершенно ясно, что такого не потерпит и не допустит. Историю Люблина в Гнезно, кажется, знали даже глухие, и каждый теперь поглядывал на небеса не с надеждой, а со страхом. Ещё два-три поколения — и из гордого народа, наследника тех, кто сам наводил ужас на врагов под багряными стягами, на которых бил мощными крылами белый орёл, древний символ и покровитель поляков, вырастут те, для кого правда и честь будут пустыми словами сказок беззубых старух со слепыми слезящимися глазами.