Пока князь слушал «портфолио» и «выдержки из личного дела» необычного собеседника, я вспоминал про свои времена: и то, которое покинул, и те, в каких довелось пожить до него. При Союзе было, на мой взгляд, гораздо честнее. Тогда в ходу была раскатистая реплика одного киногероя в кожаном плаще о том, где именно по версии МУРа должен был сидеть вор. А потом стало непонятнее. Полезли со всех щелей, страниц и экранов образы лихих разгульных негодяев и прочих «благородных пиратов», что с Малой Арнаутской, что с других мест. Бардов, людей по бо́льшей части безобидных, из науки, певших у костра про суровые, но романтичные будни геологов и маркшейдеров, сменяли те, кто пел в основном по фене. Люди с синими перстнями, куполами и звёздами стали популярнее строителей, монтажников-высотников и прочих передовиков. Дошло до того, что дети в школах писа́ли сочинения на тему «Кем быть?» про воров в законе и проституток. Как проникла в жизнь великой страны блатная романтика — оставалось для меня загадкой. Я помнил из детства пресловутую «Чёрную кошку». Тогда о том, чтобы пойти таким путём, говорили вслух лишь считанные глубоко маргинальные единицы. И потом было не до того — поднимали израненную войной Родину. Я был лично знаком с несколькими персонажами, что вне колючей проволоки появлялись нечасто и заметно страдали агорафобией, развившейся в далёких лагерях. Не пионерских. Но и у них были понятия о чести и справедливости, которые, пусть не все и не всегда, но походили на мои собственные. С конца восьмидесятых, или, может, чуть раньше, стало совсем худо. В девяностые началась беда. Разгул, по-другому не сказать, государственно-частного партнёрства в самой что ни на есть отвратительной, извращённой форме. Из того времени родом истории о том, как в кабаке мэр подрался со «смотрящим». Или когда мукомольный комбинат поделили на троих урка, бывший первый секретарь обкома и начальник милиции, чтобы потом продать москвичам, за которыми стояло высокое начальство по всем трём направлениям. Трудное было время. Малые кочевые и вполне осёдлые южные и восточные народы, наркотики, фальшивые деньги и водка, от которой вымирали целыми сёлами, нищета одних и золотые фонтаны и конные статуи других. Я всегда считал большой удачей то, что моих сыновей почти миновала эта волна увлечений дикими деньгами, «которые нельзя заработать, а можно только украсть». По крайней мере мне очень хотелось на это надеяться. И на то, что мои примеры общения, чаще всего вынужденного, с этой частью жизни, остались у них в памяти.
«Ого» — протянул Всеслав. Я, увлёкшись, очевидно, продолжал вспоминать, не обратив внимания, что князь смотрит и слушает мою старую память очень внимательно. «А эти бродяги, выходит, большую волю взять могут, коли слабину почуют. Спасибо за науку, Врач. А что, и впрямь такая бесовщина была?».
На мой честный, хоть и безрадостный кивок по поводу наркотиков, работорговли, сутенёрства и рынка «чёрных трансплантологов» он помрачнел и выругался. А чуть подумав, попросил: «Покажи-ка ещё раз того иудея, что тут неподалёку родился, где Днестр в Русское море впадает. Странно у вас, конечно: вождь ваш тогдашний велел его казнить, а летописи его оставил. Надо было сперва крамолу всю пожечь, а потом и его самого́, да прилюдно, для памяти!».
Пожалуй, для этой эпохи совет годился вполне. Но представить, как генералиссимус велит сперва сжечь книги, а следом и их авторов, я себе не мог. Не жгли советские люди книг, любили они их. А всякая шваль этим, как потом стало понятно, пользовалась напропалую. Вспомнилось, что в те предвоенные годы, многим было очень страшно и без публичных казней на площадях. Да, в каждом времени свои приметы. И свои перегибы на местах. Но то, что князя заинтересовало в моей памяти, не скрыл: показал и биндюжника Грача, и харизматичного подполковника угрозыска в приморском послевоенном городе, и героев рассказов из Вишерских лагерей. Мы наловчились обмениваться информацией почти мгновенно и вряд ли заметно «снаружи», но Всеслав заметил, как насторожился, не прерывая рассказа, Гнат.
— Что не так? — спросил князь.
— Да глаза у тебя… Вроде наружу смотришь, а вроде как и внутрь вовсе. Да притом и себе, и мне внутрь. Никак, с Врачом говорил? — последний его вопрос был задан тем самым «специальным» голосом, какой и рядом стоя не услыхать.
— Да. Зови, Гнатка, его, Звона этого. Посмотрим, чего он нам назвонит, — ответил Всеслав.
— Может, не тащить его в терем-то, такого? — предложил воевода.
— А где мне с ним говорить, на конюшне? В хлеву? Тут, думаю, как с северными племенами лучше: честно, в открытую играть. Лжа кривая всегда наружу вылезет, когда не ждёшь. Коли захочет — тайным ходом проведи его, как стемнеет, чтоб мордой по двору не светил особо.
— Не светил? — удивился Рысь. Да, быстро князь усвоил и информацию, и терминологию с лексикой.
— Ну, чтоб не примелькался тут ратникам. Кто знает, может, видали его, может, ищут за что? Непростой он, как ты говоришь. Вряд ли, конечно, ищут самого́. Как раз потому, что…
