После того, как замотанный в какую-то привычную рванину с куколем-капюшоном на лице ускакал намётом со двора Звон, бок о бок с Рысью, злым, как собака, в сопровождении полудюжины нетопырей, князь вздохнул глубоко и подошёл к жене и сыну. С которым играла на гульбище Леська-сирота. А вокруг, странно оставаясь неприметными на совершенно ровном голом месте, угадывались три фигуры Лютовых. Или даже четыре.
— Подойди, Леся, — позвал Чародей, остановившись, не доходя пары-тройки шагов. Тяжко опершись локтями о широкие перила.
— Да, батюшка-князь, — она встала рядом, на расстоянии вытянутой руки. В глазах плескалась тревога. Больно уж вид у Всеслава был уставший да нелюдимый.
— Ты в лекарском деле сведуща не по возрасту. Песни твои чудодейные, кажется, и покойника поднимут. И выходит у тебя ладно на диво, — начал он с искренних и вполне заслуженных комплиментов. На которые ещё шире раскрыла испуганные глаза девушка. И подбородок дрогнул у неё.
— У меня, Леся, с одной стороны ляхи тащатся, вроде как мира искать, а на деле — поди знай? С другой вон толпа паскуд собралась державу нашу ополовинить. С третьей… Будь я на месте Романа Диогена — видят Боги, может, и сам не усидел бы дома в Византии. Мне нужно, чтобы в моих людях я уверен был крепко, твёрдо, железно. Ты со своими умениями сейчас загадка для меня, а для загадок нынче время вот уж вовсе не подходящее. Объясни мне, что ты сделала, как и зачем. Сможешь? — Чародей смотрел не на опешившую девчонку, что ждала, может, криков или ругани, но уж никак не объяснения своих действий от взрослого и очень уставшего великого князя. Который глядел прямо перед собой, но видел вряд ли этот двор и людей на нём.
— Смогу, батюшка-князь, — робко начала она, подступив на полшага ближе.
— Напеву этому бабушка научила, а самой ей, она сказывала, старая Добронега его передала, великого Любомира-волхва наставница. Она объясняла, что звук тоже может лечить или ранить, как рука лекаря: один расслабит и спать уложит, другой сил придаст и бодрости. Третий в могилу сведёт. Раньше, говорила, многие так умели, да разучились со временем отчего-то. Я не всё с её рассказов помню, мала́ была.
Голос ведуньиной внучки подрагивал. Покосившись, Всеслав заметил близкие слёзы в её глазах. И то, что говорила она, кажется, чистую правду, заповедную, какую не всем своим-то говорить дозволено, а уж про чужих и речи нет. И что боялась она, очень. То ли, что за обманщицу примут. То ли того, что погонят со двора в лес, где тёмные ёлки шумят глухо над одинокой могилой бабкиной.
Князь отвёл глаза от девочки, глубоко вздохнув. Ох, и тяжела же доля досталась: никому веры нет, ни единого слова без проверки принять нельзя. Вот тебе и «высоко сижу — далеко гляжу»…
— Как поняла, что за снадобье Сильвестру дать надо и зачем?
— Так там же написано было? — искренне удивилась она. Всеслав тогда тоже удивился, когда понял, что в глухих древлянских землях нашлась певунья, грамоте учёная. — Он изранен сильно был, чудом дух в нём остался. Я про такое от бабушки никогда не слыхала, чтоб вот так, руками прямо за сердце…
Она передёрнулась, сглотнула и продолжила тихим и по-прежнему дрожавшим голосом:
— Усталым, раненым крепко, в ком жизни больше осталось, чем в нём, напев дал бы сил на осьмушку дня. В нём же остатка силы еле хватило, чтоб разуму не дать за Кромку уйти. Даже на то, чтоб сердцу кровь по телу гонять, не доставало, потому и пришлось тебе, батюшка-князь, самому… А он всё рвался поведать тебе ве́сти важные. Пожёг бы на то последние силы да и помер, бедный. И всё твоё ведовство зазря вышло бы. Сонный отвар такой бабушка и меня делать научила, только она кроме мяты, валерианы-травы и прочего ещё цветы добавляла, что ей знакомец старый из страны Сун присылал. Пионами их звала, красивые они, да у нас никак расти не хотели почему-то. Сколько надо капать — тоже ясно, коли весу в том монахе пуда четыре от силы. Бабушка говорила, что для реконвалесценции сон — первое дело.
Мы со Всеславом дёрнулись одновременно, оборачиваясь к девчонке рывком. Он этого термина не знал, в отличие от меня. Но услышать старую латынь от сироты-древлянки и я ожидал в самую последнюю очередь. Откуда ж вас таких намело-то, тайных да загадочных, с бабкой твоей, покойницей?
Леся вздрогнула от резкого движения, но не отскочила и даже глаз не отвела, продолжая смотреть на Всеслава неотрывно. Испуг из взгляда её никуда не пропал, лишь сильнее стал, но появилась и какая-то обречённая уверенность.
— Я не враг тебе, батюшка-князь. В спину не ударю, супостатов не наведу, зла не причиню ни тебе, ни родным твоим. Ты убийц бабушкиных наказал памятно, примерно, меня не бросил, домой привёз. Не гони меня, я пригожусь!
— А ну-ка хватит, муж дорогой, над детьми издеваться, — Дарёна подошла незаметно, неся на руках маленького Рогволда. Сын заметил слёзы в глазах Леси, с которой они на удивление быстро поладили, и тоже выпятил губу, готовясь заплакать. Это, конечно, был бы уже перебор.
