Не дожидаясь ответа, Эйден пролетел мимо: без эксцессов, но предельно аккуратно. Орис же храбрился и нарочно летел над каждой кротовой норой, какая попадала в поле зрения. Что ж, паренек он был легкий, гибкий, а магнитные флуктуации на него не действовали. К тому же, в отличие от императора, юноше было простительно растерять престиж и угодить носом в землю. Остальные, впрочем, только этого и ждали – слишком уж разошелся мелкий в своей браваде.
Кибернетик давно освоил ундаборд, но провозился дольше всех. Дело было в Самине, которая никак не могла взлететь и продержаться хоть пару метров. Наконец она кубарем покатилась на землю и чудом не поранилась об осоку. После этого Бен разрешил девушке лететь рядом, чтобы поддержать ее, если что. Но коварное «если что» случалось каждые пять секунд.
– Не хватайся за меня, Сэм! – в который раз донеслось сзади. – Ундаборд не предназначен для этого, что ты вцепилась в меня мертвой хваткой? Лети сама, ну же!
Спустя еще вал распекающей критики Эйден решил, что манеры доктора заслуживают сдержанного комментария:
– Бензер, внимание военных скорее привлекут твои вопли, чем всплески энергии от полета. Не мог бы ты проявлять свою заботу поделикатнее?
– Учитывая ситуацию, вы требуете от меня невозможного.
– Лучше я… пойду… пешком, – задыхалась Самина.
Она хаотично взмахнула руками и на повороте схватила Бена за что попало.
– Ты уберешь от меня свои грабли наконец?! – рявкнул тот, покачнувшись.
Краем глаза, где-то на периферии ожиданий, Эйден уловил бешенство. Орис. Юноша покрылся румянцем и направился к сестре, но -
– Орис! Бюрлен-Дукк!
Металлический оклик подействовал на обоих. В напряженной тишине синтетик жестом подозвал к себе юношу. Вдвоем они поднажали на ундаборды и оторвались от тех двоих.
– Я накажу тебя за разжигание открытого конфликта, – еле слышно приструнил Эйден. – Держи себя в руках.
– Он задрал уже оскорблять мою сестру!
– Доктор ее пока не оскорблял, Орис.
– Мне не нравится, как он с ней обращается!
«Ну, так врежь ему, кого ты слушаешь? Нашел образец нравственности».
– Бензер раздражен, но не делает ничего дурного. Тебя тянет заступиться, я понимаю. Но сейчас твое вмешательство выйдет неуместным.
– Да почему же?!
– Оно не оставит ей выбора.
– Какого еще выбора?
– Казнить или миловать твоего противника. Ты ее брат, ее семья. Прав ли Бюрлен-Дукк или нет, что останется Самине, кроме как встать на твою сторону? Это несправедливо. И, что самое печальное, не преподаст ей урока. Как только эти двое помирятся, ты останешься крайним.
Орис помолчал немного, осмысливая аргументы робота.
– Ну, допустим. Мне нельзя вмешаться, но Вы-то – можете?
Эйден не хотел этого вопроса. Ответ на него был запутан и тернист. Он вмещал в себя и миллион самых разных отношений, которых андроид сполна навидался за пятьсот лет, и строжайший имперский принцип разумного нейтралитета. И даже то, что, в конечном счете, Эйден был согласен с юношей, но статус и положение не позволяли чинить мордобой, чуть только некий джентльмен взглянет на леди не под тем углом.
– Пока у нас есть время, я расскажу одну историю. Ты ведь знаешь, как любит империя насаждать в оккупированных мирах свои правила? Отвергать и запрещать традиции, извращать культуру, подводить их жизни под одну гребенку, чтобы легче было управлять?
– Эээ… – на самом деле что-то подобное – почти дословно – бранианцам говорили в школе. Потом в колледже. И в академии. Да и вообще – на каждом шагу, но теперь Орис предпочел ответить уклончиво. – У меня вообще-то тройка по военной истории.
– Тогда ты не безнадежен. Так вот, это все неправда (замени последнее слово на что-то порезче). Мы лишь предлагаем свой уклад как образец процветания. Если местное правительство стоит на своем, но при этом желает войти в состав империи, это его право. Но если возникают подозрения, что в их мире кто-то всерьез ущемлен, мы посылаем туда своих агентов. Надолго, порой на много лет. За это время они должны выяснить, на самом ли деле кто-то страдает. Только когда это признается достоверным, Ибрион вмешивается с правом вето и своими уставами.
– Как это? Что значит, «страдает на самом деле»? Разве это не очевидно?
Андроид полуобернулся, чтобы глянуть на очевидные страдания Самины. Ее сосредоточенное лицо покрылось испариной.
