Международная обстановка, между тем, накалялась. Происшествие с подрывом шхуны прямо у гавани Золотого Рога не могло остаться без последствий.
Султан пришёл в ярость и турки провели следствие. Очень быстро они определили, что суть дела в конфликте русских и англичан, чем поставили визиря и капудан-пашу в сложное положение. Ни тот ни другой не желали доводить подобные выводы до ушей падишаха.
Чувство патриотизма говорило им, что для Порты это лишнее, ведь судить — значит занять одну из сторон, то есть задеть другую. Наказать разом и тех и других представлялось чересчур рискованным делом, потому было решено обвинить во всём греческих контрабандистов.
Чувство жадности отказывалось признавать это бесплатно, отчего и с английского виконта и с русского графа (определённого османами как фигуру поважнее посла в силу имеющихся у того средств) они получили довольное количество соображений непричастности того и другого в золотом эквиваленте.
Лондон пришел в бешенство. Санкт-Петербург пришёл в гнев.
В британском парламенте тори и виги разошлись, разумеется, во мнениях. Виги подняли вопрос о незаконности препятствий Россией торговли в восточной части Чёрного моря, как нарушение святого принципа свободы торговли, данного Господом для добрых христиан. Тори усомнились в законности претензий русских на владение Черкесией. Подобный «разлад» не смог бы обмануть и младенца, отчего в Адмиралтействе заговорили о войне как о почти чем-то решённом. Недоставало сущей малости — понять каким образом воевать с такой страной как Россия.
Победитель Наполеона, сэр Артур Уэлсли, никогда не ставивший русскую армию высоко, был всё-таки опытным военным, и озвученная им цифра — полмиллиона солдат минимум — слегка остудила горячие головы. Стало понятно, что без союзников на такое дело идти нет возможности.
— Мне порою кажется, джентльмены из либеральной партии, — заявил герцог Веллингтон на заседании парламента, — что вы с трудом запоминаете всё, что вам не по душе. Тот же вопрос вы задавали некоторое время назад, после так расстроивших нас событий в Санкт-Петербурге, и я ответил ровно то же самое.
— Но наш флот, флот! — восклицали оппоненты.
Флот был готов одолеть всех, уверяли лорды Адмиралтейства, где угодно.
— Как только Россия выйдет в море, джентльмены, — заметил на то герцог, — вам непременно сообщат.
В Санкт-Петербурге настроения казались столь же воинствены. В Константинополь отправилась депеша с предписанием сообщить европейским миссиям «о воспрещении иностранным военным судам входить в порты восточного берега Черного моря».
Нессельроде в то время отсутствовал, он пребывал в Карловых Варах на водах, в компании с Меттернихом, увлечённо сочинявшим новые запреты и ограничения для немецких студентов. Депешу составляли в Азиатском департаменте, глава которого, Родофиникин, не осмелился обратить внимание государя на абсурдность подобного действия.
Ирония судьбы — Бутенёв добрался до столицы как раз в тот день, когда депеша ушла на юг. Спустя два дня Апполинарий удостоился чести аудиенции императора, на которой и узнал о происшедшем. Бутенёв пришёл в ужас от подобной неаккуратности.
— Ваше величество! — воскликнул несчастный Апполинарий Петрович. — Но ведь это ограничение уже существует! Согласно Ункяр-Искелессийскому договору вход в Чёрное море для иностранных военных судов закрыт, кроме турецких. Что до турок, ваше величество, то в их отношении действует постановление от 1810 года о запрете, под угрозой ареста и конфискации, турецким судам подходить к восточному берегу Черного моря от Анапы до Мингрелии!
— Гм. — дёрнул шеей Николай. — Значит, по-вашему, депеша излишняя?
— Безусловно, ваше императорское величество! Более того — она опасна. Как сообщить иностранным миссиям о воспрещении их военным судам приставать в восточные порты Черного моря, когда эти суда вовсе не смеют входить в это самое Чёрное море? Англичане и французы сделают вид, что поняли сие указание как разрешение ходить под военным флагом по всему Черному море, лишь только не подходить к восточному берегу, по принципу разрешения всего, что не запрещено.
— Гм. Думаете, осмелятся?
— Непременно, ваше императорское величество. Как они смогут пройти равнодушно мимо удобного способа доставить нам хлопот?
Государь вызвал Родофиникина и устроил тому головомойку. Вернувшись к себе, директор департамента сочинил и отправил новую депешу, в расстроенных чувствах принял рюмку ликёра и лёг спать.
Пушкин в Константинополе недоумевал:
— Вы послушайте, Пётр Романович, что здесь сказано: депешу мою покорнейше прошу считать вовсе несуществующею и для сего лучше всего оную сжечь, чтоб не могла впоследствии породить ошибочное понятие о деле. Родофиникин.
— Политика, Александр Сергеевич. Сегодня одно, завтра другое, послезавтра третье.
— Как это понимать? Я скрупулезно исполнил предписанное! Первое задание, с позволения сказать. Лично обходил посольства и официально вручал ноты. А теперь что?
