«Друг мой, Таша, — писал он очередное объяснительное письмо супруге, — пути Судьбы неисповедимы. Вот я стал почитай что полномочным представителем государства Российского. И где! В самой Оттоманской Порте, нашем вечном сопернике, с которым мои предки воевали, да и я, не будь на то высочайшей воли, не сдердался бы. Знаюсь не только с императором, но теперь и с султаном турецким. Его османское величество дал мне аудиенцию, в которой был весьма ласков, милостив и обещал пригласить с свой охотничий замок в Эдирне, к зубовному скрежету наших недругов, наговаривающих на нас какие-то небылицы. По совету Апполинария Петровича я шляпу держал в руке, что очень нравится султану. Владыка Востока старался расположить к себе, распрашивал о моей жизни, о семье. Узнав, что я женат, султан деланно удивился твоему отсутствию. Заявил, что не годится мужчине долго быть одному и в шутку предложил подарить мне гарем. Представил себе какой фурор подобное известие произвело бы такое известие, окажись оно правдой!
Послы иностранные мне ровня или ниже. Скажи такое год назад кто-нибудь, когда я колесил по заросшим следам Емельки, то плюнул бы тому в рожу, ей-богу. Кем я был тогда? Титулярный советник, если забыть пошлость придворного звания, чиновник особых поручений, чья особенность, могу признать как на духу, не сильно радовала сердце. Но ныне я совершенно иное, фигура шахматной доски международной дипломатии! Как удивительна порою жизнь. Из небогатого барина, с тоской воображавшего благополучия былых времен — в хозяина дворца, равному которому у прочих посланников держав нет. В моем распоряжении две дюжины лакеев, камердинер, секретари, повара, конюхи, гуртом полсотни человек, ибо не успел я занять место, как штаты разрослись. У меня шестнадцать казаков охраны, что целыми днями скучают без дела, но не унывают и поют песни, которым их научил небезызвестный граф Литта. Что он ныне не Афанасиевич, а совсем даже Юльевич, не шибко изменило характер. Мужицкой хитрости в графе не поубавилось, если не наоборот. И вот представь, этот хитрец научил наших бородачей нескольким песням, от которых те пришли в восторг и ревут их почти непрестанно. Пришлось даже вспомнить, что я генерал и прикрикнуть. Есть в том и польза. Теперь, если ночью слышится песнопение, можно быть уверенным, что бестии вновь раздобыли сербской или болгарской водки.
Царьград прекрасен. Город столь древний, сколь величественный. Живём мы в европейском квартале, и, можно подумать, не на Востоке вовсе. Послы отдают мне визиты, представь себе, что здесь принято совершать их с супругами, у кого есть — с дочерьми. Такое отступление от правил легко объяснимо малым размером цивилизованного общества и нежеланием женского пола со скукой мириться. Думаю, тебе бы здесь немалое пришлось по нраву. Поделился сим соображением в графом, отчего его сиятельство Степан изволил громко смеяться, вообразив тебя торгующейся на местном базаре. Я нарочно сохранял самый серьёзный и задумчивый вид, от чего граф заподозрил неладное, веселье прекратил, и, как мне показалось, испугался. Выбор здесь лучше чем в Петербурге, купить можно многое. Иногда я развлекаюсь подбирая подарки, про которые сказать не могу, но верю, что придутся ко двору.
Строки так и лезут в голову сами, чему рад более прочего. Были минуты, ещё в России, когда терзала меня мысль, не потерял ли я свой дар, не изменил ли он мне в уплату за удачу в делах мирских? Но нет, пустые страхи. Пишу „Египетские ночи“ и дело идёт весьма гладко. Почему египетские, но не турецкие? Степан подсказал, якобы так выйдет лучше. Граф Афанасиевич, как ты чудесно окрестила его в прошлом письме, сам обладает даром слова, отчего я послушал совета. Словом — процветаю, и только твоё отсутствие не позволяет считать эту жизнь совершенно полной…»
