— Говорю как умею, — возразил Степан, — и я не знаю турецкого. Потому дословно перевести не могу, не взыщите. Приходится додумывать. Откуда мне знать чего паша высказывал? Стоял, руками размахивал, к небу их воздевал, даже плюнул на нашего визиря. У мусульман это страшное оскорбление. ³Я передаю как приблизительно могло быть. Сами виноваты.
— В чем?
— А кто меня в евнухи определил? Девятнадцатый век на дворе, и такое зверство. Нехорошо, Александр Сергеевич. Негуманно.
— Ну извини. Нужен был европеец. Визирь настойчиво просил, я трижды объяснял. — сердито сломал Пушкин карандаш.
Степан подарил поэту взгляд, означавший «ну и что мне с вами делать?» Сам он чувствовал себя вполне довольным приключением, главным образом тем, что стал лучше понимать некоторые моменты.
Шпионаж со стороны европейских держав стоял на трех слонах, как и положено на Востоке. Первый слон — торговцы и замаскированные под них разведчики. Второй — личные связи на основе искренней любви османских чиновников к деньгам. Почти любой паша или визирь не находили в себе сил отказаться от подношения, выбалтывая какие угодно секреты. К сожалению, подношений им хотелось как можно чаще, а достойные секреты имелись в наличии не всегда. Тогда паша мог выдумать что-нибудь подходящее для своего европейского друга. Дурного не видели ни в факте обмана, ни в факте выбалтывания. Разве плохо делать хорошему человеку приятно, когда ему так хочется? Если тот вдруг недоволен и обвиняет во лжи, то и здесь нет греха. Обман неверного — богоугодно. Что касается действительных секретов, то на всё воля Аллаха. Чем могут повлиять гяуры на неё? Ничем.
Степан всё это понял быстро, но о существовании третьего слона узнал только в связи с последними событиями. Казалось невероятным, он не сразу даже поверил, но фактам противиться не смог. Третьим слоном шпионажа являлся гарем султана.
— Наши позиции в нем наиболее сильны, — улыбался Пушкин виду серьёзно удивленного графа, — и не смотри так. Когда меня Апполинарий Петрович просветил, я тоже пребывал…в чувстве мистификации. Как же так — гарем, самое охраняемое место империи, дом падишаха. Его личная территория, где три кольца охраны и все следят друг за другом. Не может такого быть. Ан нет — может, и если дать себе труд задуматься, то можно догадаться о причинах.
Степан дураком не был, потому сообразил быстро.
— Рабы?
— Да. Очень просто, не правда ли? Рабы. Они там все рабы. И жены и наложницы и служанки и евнухи и даже часть стражи. Самая близкая к охраняемым. Но откуда в гареме рабы? Как они там оказываются?
— Вот оно что… — протянул Степан.
— И часть их из России. То есть знает язык, даже попав туда в детстве. И это может быть как евнух, знающий весьма и весьма немало, как и султанша.
— И…
— И так вышло, друг мой, что любимая жена повелителя и мать наследника, того мальчугана, что вскоре будет опрясан мечом Османа, не чужда звукам речи имеющей распространение к северу отсюда.
— Она русская?
— Нет, насколько я понял. Но язык ей известен не понаслышке.
— То есть мои песнопения… — Степан покраснел.
— Оказались вполне понятными для части публики. Но не в тебе как таковом дело. Здесь политика.
Степан мысленно улыбнулся. Пушкин в Константинополе вдруг вообразил себя прирождённым политиком.
— Так вот, — продолжил граф рассказ, — затем молодой султан приказал принести чашу с красным щербетом. Наш визирь как увидел — так разом лишился чувств. Превосходный актёр, Александр Сергеевич. Превосходный. Интересно, а толмачу он доверяет, или тот уже кормит рыб?
— С чего ты взял?
— Так, просто подумалось. Если мудрый визирь категорически настаивал на участии гяура, раз доверия полного нет никому, то с чего вдруг доверять толмачу? Перевёл что надо — и в воду. Наверное так.
— Это не наше дело, Степан.
— Очень даже наше, Александр Сергеевич, — возразил граф, — визирь солгал. Так учит мудрая наука логики. Судите сами.
— Ну-ну.
