— Не обращайте внимания, я так. О своём, — простонал Степан. — Был такой деятель. Мог сотворить такое, что из макаки сделать человека… ох, не слушайте меня.
— Пить надо меньше! — отрезал Пушкин. — Приведи себя в порядок и постарайся держать в руках. Ваше сиятельство.
— Что именно держать в руках?
— Так. Просите, — кивнул Пушкин унтер-офицеру, исполнявшему роль одного из новых секретарей.
— Какая-нибудь шишка из Питера, — борясь с икотой предположил Степан. — Они там обожают таинственность. Вам ли не знать, ваше превосходительство? — отсалютовал граф бокалом.
— Пушкин невольно нахмурился. Поведение Степана раздражало, и поэт ощутил готовый излиться наружу гнев.
Быть может, довелось испытать его на себе и Степану, но вошёл тот, кто подал представление от имени князя Преображенского, чем разом отменил все собиравшиеся над головой его сиятельства тучи. Высокая фигура в плаще особого покроя, позволявшим при желании одним движением прятать лицо, была узнана ими сразу.
— Ваше величество?! — остолбенел от изумления Пушкин.
— Царь? — Степан машинально добавил ещё несколько слов, которые присутствующие предпочли не расслышать.
— Вижу вы удивлены, господа! — Николай Павлович жестом исполненным величия снял плащ, в который был закутан, и подошёл ближе.
— Да, это я. Инкогнито, как вы, должно быть, уже догадались. Сейчас я не император, но один из сановных подданных. Князь Преображенский к вашим услугам. Член Государственного совета.
— Ваше величество…
— Ваше сиятельство, — поправил Пушкина Николай.
— Аа… Э. Гм. — прокомментировал Степан.
— Да ты никак пьян, крестничек? — принюхался император.
— Никак нет, ваше сиятельство!
— Тогда тебе стоит сменить духи. Эти весьма резковаты.
— Виноват!
— Степан Помпеевич прискакал с известным о большой победе. Вот и отметил. Немного… — заступился Пушкин.
— Победе? За последний час мне только и докладывают о победах, стоило мне сделать шаг с парохода. Надеюсь, ваш успех не менее грандиозен, чем у нашего доблестного флота? — император огляделся, выбрал стул, легко поднял его устанавливая посреди комнаты.
— Я вас слушаю, — сообщил он усевшись и не предлагая никому сделать то же самое. — Обожаю победы.
— Мне кажется, что ваше… сиятельство раздражены, — постарался собраться Степан, — тогда как ваши войска и вправду добились немалого успеха.
— Понимаю. Вы разгромили противника!
— Именно так, ваше величество. То есть, я хотел сказать, сиятельство.
— Противник был очень силен, не правда ли?
— Пятьдесят тысяч отборного войска! — покраснев от удовольствия сообщил Пушкин. — Разбит вдребезги и обращен в бегство нашими доблестным войсками. Виктория достойная войти в анналы наравне с успехами Румянцева и Суворова.
Николай рассмеялся. Пушкин украдкой бросил на Степана взгляд, спрашивая что могло здесь вызвать веселие уместное, но несколько странное.
— Тебя ведь там не было на поле брани, Александр?
— Не имел удовольствия. — краска бросилась в лицо поэта.
— Значит, лично ты баталии не видел? И лично турок не считал?
— Прошу меня простить, ваше сиятельство, но я не понимаю.
— А ты, хитрец, там был?
— Так точно! — попробовал Степан щёлкнуть пятками, отчего едва не упал.
— И сколько на твой взгляд было турок?
— Великое множество, государь! Ой, простите.
— Шесть лет назад Паскевич взял Эривань. Я восторгался нашими победами, воображал себе неприступные бастионы на которые отважно взбиралась наша пехота. Как падают шеренги солдат. Как устанавливаются флаги над башнями, а гордый полумесяц рушится в грязь. Радость, мною испытанная, казалась полной. И что вы думаете? В прошлом году Эривань посетил человек которому я полностью почти доверяю. И пишет мне, что крепость только что носит название таковой, а на деле есть не более чем глиняный горшок. Каково? Мало — ещё и рисунки прислал собственноручные для наглядности. Ты понимаешь к чему я, Степан?
— Вполне, ваше сиятельство.
— Так столько было турок?
— Огромное количество, ваше сиятельство. Не менее пяти тысяч.
— Как?! — непроизвольно вырвалось у Пушкина.
— А войско было регулярно? — продолжил допрос Николай.
— Не совсем, ваше сиятельство. Я лично не видел.
— Ясно. Набранных с бору по сосенке ты видел. Ополченцев из всякого сброда.
— Но конница у них мне показалась и впрямь хороша! — задумался Степан припоминая.
— Да-да. Каковы наши потери?
— Не меньше сотни убитыми и несколько сот раненых, ваше сиятельство.
— Непосредственно в сражении? Или все разом, потери на марше, в бою и в последующем разграблении лагеря?
Степан развёл руками и постарался вложить в улыбку всю глубину восхищения проницательностью императора.
— Ты не подумай дурного, — сжалился Николай над Пушкиным, видя что тот пребывает в состоянии закипевшего самовара. — Я вовсе не отрицаю самого факта успеха. Противник был? Был. Повергнут? Повергнут. Это хорошо. Я лишь уточняю детали. А сам мятежный паша ускользнул? — повернул голову император к Степану.
— Увы, ваше сиятельство. Моя вина.
— Тебя? Статской службы? Хочешь сказать, что военные сами не могли справиться? Если ты хотел оскорбить меня до души, то поздравляю — удалось!
