Это открытие застало врасплох крутого парня из Эликиппы. Человек, который старательно делал вид, что никто не может причинить ему душевную боль, обнаружил, что он действительно привязан к Чарли Уилсону. «Он страшно рисковал ради нас. Он был единственным в своем роде. Он сотрудничал с ЦРУ, вместо того чтобы обстреливать нас с безопасной позиции. Сколько долбаных конгрессменов за последние сорок лет выбили для ЦРУ больше денег? Даже в дни Эйзенхауэра и Джона Фостера Даллеса, когда холодная война бушевала вовсю, никто публично не требовал больше денег для ЦРУ на проведение операций в Гватемале, на Кубе или в любом другом месте».
Теперь Авракотос понимал, что Уилсон сделал для него. В первую очередь Чарли придал ему легитимность. В течение двадцати трех лет он служил в тени, не признанный никем, кроме своего ближайшего окружения, но даже там многие сторонились его и считали неотесанным чужаком. Теперь, в значительной степени благодаря покровительству Уилсона, Гаст получил пропуск во внутренний круг ЦРУ и стал одним из тридцати-сорока карьерных руководящих сотрудников Секретной службы.
Гаст Авракотос, сын торговца пивом греческого происхождения, прошел долгий путь из Пенсильвании. Теперь он мог сидеть в одной столовой вместе с членами «Лиги Плюща» и мистером Кейси. Чарли не просто придал его карьере огромный импульс; теперь он чувствовал себя на своем месте. Гламурный конгрессмен, со всеми своими девушками и бурными похождениями, тоже относился к нему как к другу, а это многое значило для Гаста. «Чарли действительно хорошо относился ко мне, а я не могу этого сказать о большинстве других людей».
Уилсон позвонил Гасту по секретному номеру с больничной койки и задал вопрос, от которого у Авракотоса сразу же улучшилось настроение. «Гас, — сказал Чарли (он до сих пор не знал, есть ли буква «т» на конце имени агента ЦРУ), — сколько самолетов вы сегодня сбили?»
«Я скоро буду», — ответил Авракотос, ничуть не обидевшийся на исковерканное произношение своего имени. Как обычно, он не имел права посещать члена Конгресса без предварительного одобрения и контролера из Агентства; его поездка в госпиталь ВМС в Бетседе была очередным нарушением правил.
Он инстинктивно понимал, что Уилсону не нужно обычное сочувствие. Поэтому он предстал перед больничным ложем Чарли с огромной бутылкой скотча, упаковкой презервативов и, самое главное, с потрясающей секретной спутниковой фотографией. «Ты давно не видел этого, Чарли», — сказал он.
Чарли искренне порадовала спутниковая фотография с изображением недавних событий на афганской базе ВВС в Шинданде. Пятнадцать советских МиГов, уничтоженных на взлетной полосе, были видны до мельчайших подробностей. Гаст рассказал Чарли, как это произошло. Судя по его описанию, такая сцена вполне могла украсить фильм «Рембо». Моджахеды, вооруженные ранцами со взрывчаткой, проникли на базу, установили заряды и взорвали пятнадцать истребителей прямо на земле. Фотография была такой четкой, что на ней можно было видеть покореженный металл и оторванные крылья. Гаст хвастался, что этот акт саботажа обошелся Кремлю по меньшей мере в 150 миллионов долларов. «Мы отбили свои деньги одним ударом», — сказал он Уилсону.
Впоследствии в госпиталь приехал Джон Макмэхон и гордо предъявил ту же самую секретную фотографию, чтобы взбодрить Чарли. Впрочем, перед его появлением агенты безопасности тщательно проверили больничную палату. К огромному облегчению Авракотоса, Уилсон не выдал его, признав, что уже видел фотографию.
В том месяце больничная палата Чарли повидала немало странных посетителей — не только друзей из ЦРУ, но также пакистанских и египетских послов с личными приветствиями от президента Зии уль-Хака и министра обороны Абу Газаля. Шарон, сестра Чарли, находилась рядом с ним в тот день, когда к нему одновременно пришли Аннелиза, Триш и Зива. «Мне показалось, что у него будет сердечный приступ», — вспоминает Шарон. «Возникла неловкая ситуация, — говорит Чарли, — но это событие значительно повысило мой престиж в больнице».
Но большей частью этот жизнерадостный человек, внезапно прикованный к больничной койке и с трудом пытавшийся дышать, испытывал отчаяние. Интересно, что Чарли забывал о собственном состоянии и больше всего тревожился об участи афганцев. «Я лежал в постели, думал о штурмовых вертолетах и опасался, что, может быть, доктор Рок был прав, — говорит он. — Я боялся, что без меня Гаст утратит свое преимущество в Лэнгли, что деньги закончатся, что Коган станет директором ЦРУ, а Элман будет госсекретарем». Уилсон всегда романтизировал афганцев, но теперь, когда его собственная жизнь находилась в опасности, война превратилась для него в сакральное противостояние добра и зла. «Для меня они были мифическими героями, воплощавшими абсолютное добро, которые могли каким-то образом изменить мир. Мне казалось, что, если я умру, они тоже погибнут».
