В салоне первого класса не было других американцев, кроме Чарли, когда двое сотрудников ISI поднялись на борт самолета и вывели конгрессмена наружу, пока остальные пассажиры еще оставались на своих местах. За ужином Зия уль-Хак признался Уилсону, что ему тоже очень хочется попасть в Афганистан. Они договорились, что после победы вдвоем проедут по главной улице Кабула на белых конях. «Ты навсегда запомнишь этот день», — дружелюбно пообещал Зия на прощание.
Бригадир Юсеф принес Уилсону два разных комплекта афганской одежды на выбор. На этот раз он сделал все необходимое, чтобы американец попал в Афганистан. Это было еще более неблагодарное поручение, чем предыдущее, так как президент приказал пакистанской разведке доставить Уилсона в зону интенсивных боевых действий и обеспечить его безопасное возвращение.
Чарли поразило, как напряженно держался Юсеф и его подчиненные, когда они свернули на дорогу от Банха в Мирам-Шах. Здесь господствовали кочевники, издавна промышлявшие похищением людей. Пакистанцы не имели абсолютно никакого влияния на эти племена. Все, на что мог рассчитывать Юсеф, — ехать быстро, и если понадобится, с боем прорываться наружу. Чарли казалось очень странным, что даже попытка попасть на войну сопряжена с такими опасностями.
Окружающие сцены создавали у Чарли впечатление, будто он движется назад во времени. Они проезжали города, напоминавшие ему постоялые дворы, где останавливались почтовые кареты; правда, на улицах не было женщин. На крюках висели туши коз и овец, недавно забитых мясниками. Все афганцы имели при себе оружие, многие носили черные или белые хлопковые тюрбаны, а их глаза сверкали, словно автомобильные фары. На них не стоило смотреть пристально — с этими людьми вообще не стоило шутить.
Чарли вспомнил о жизни на Диком Западе, когда Юсеф рассказал ему о пуштунской воинской традиции и о том, как детей учат терпеть боль. По его словам, для любого мальчика старше шести лет слезы были позорным проявлением малодушия. Он говорил о важности возмездия и о пуштунах, готовых ждать целые поколения, чтобы свести счеты с врагами. Он говорил об их поразительном мужестве, непоколебимой вере и почти сверхъестественной меткости. Он говорил о том, как мало нужно афганцам для жизни в боевых условиях и как они хоронят павших товарищей прямо на месте гибели. Для них не было более высокой чести, чем стать шахидом и умереть за дело джихада.
Разумеется, Уилсон уже слышал об этом, но слова наполнились новым содержанием, когда он своими глазами увидел караваны верблюдов и мулов, собранные вместе для перегона в Пакистан, где их должны были навьючить оружием. «Там было целое море животных», — вспоминает Чарли. Он до сих пор не может выразить свой восторг при виде этого зрелища в конце XX века, свое ощущение принадлежности к другому времени и почти болезненное осознание того, что эти люди сражаются подобно их далеким предкам. Он сотни раз говорил об этом, но видеть это воочию было чем-то совершенно иным.
Так начался момент боевой славы Чарли Уилсона. Он не только провел в Афганистане четыре дня, но сделал все, что хотел. Он ездил на белом коне. Он носил одежду воинов ислама: плоскую пуштунскую шапку и шальвары, а его безопасностью занималась элитная охрана из бойцов пакистанского спецназа. Две группы, вооруженные «Стингерами», постоянно держали его в поле зрения. Ему казалось, что даже у Чингисхана не было такой надежной стражи.
На второй день Чарли поднялся в горы над Хостом вместе с Рахимом Вардаком, одним из двух афганских полевых командиров, служивших ему проводниками. По мере того как они поднимались из жаркой долины, воздух становился все холоднее, и наконец пошел снег. Пакистанцы сообщили Вардаку, что у Уилсона больное сердце, и он не может долго идти пешком. Они уговаривали его сесть на лошадь, но он настоял на своем и пришел в восторг, когда моджахеды позволили ему выпустить ракету в направлении советского гарнизона. Это было по-настоящему. Вместо того чтобы сражаться с коммунистами словами и законодательными мерами, Чарли расстреливал советский гарнизон из многоствольного ракетомета. Оружие было куплено на его деньги, и теперь его палец нажимал на спусковой крючок.
Впрочем, конгрессмену вскоре пришлось понять, что он находится не на стрелковом полигоне. Артиллерия гарнизона открыла ответный огонь, и снаряды ложились достаточно близко, наполняя воздух клубами пыли и каменной картечи. Закаленный в боях пакистанский полковник ударился в панику. К изумлению Вардака, полковник Муджиб буквально набросился на Чарли и прижал его к земле. «Наверное, ему сказали, что его расстреляют, если что-то случится с Уилсоном», — говорит Вардак. По его словам, контингент пакистанского спецназа постоянно находился в напряжении, готовый броситься на защиту своего подопечного. С другой стороны, моджахеды, беспрекословно верившие в волю Аллаха, вели себя так, словно снаряды не взрывались по обе стороны от них. Они просто продолжали идти своей дорогой.
