Все американцы, впоследствии совершавшие поездки в Пешавар по этому маршруту, испытывали такое же головокружительное ощущение «провала во времени», которое в тот день владело Уилсоном и Кристи. Улицы города полнятся звуками, которые нужно услышать самому, чтобы понять их. Вы как будто оказываетесь внутри пчелиного улья, попадаете в водоворот тюрбанов, бород, запряженных быками фургонов, ярко раскрашенных автобусов и моторикш под управлением суровых пакистанцев. Каждое лицо имеет библейский вид, и все на улицах находится в движении: менялы, продавцы ковров, погонщики, правоверные, ополаскивающие руки и ступни у входа в мечеть, и мальчишки, бегающие с подносами чая и свежевыпеченных лепешек.
«Все это как будто сошло со страниц Киплинга, — вспоминает Уилсон о первом из своих четырнадцати визитов в Пешавар. — Мне казалось, что я вот-вот увижу Кима, сидящего на пушке. В городе царила атмосфера британского гарнизона на рубеже XIX и XX века. Повсюду можно было видеть затейливо украшенные ворота военных баз с пушками по обе стороны, и бравых солдат, щелкающих каблуками и отдающих честь».
Пешавар находился всего лишь в тридцати милях от афганской границы и в нескольких минутах езды от переполненных лагерей беженцев. Там находились тайные склады, а командиры повстанцев жили в огороженных бараках с вооруженной охраной. Здесь находились штаб-квартиры лидеров семи групп моджахедов, созданных ЦРУ и пакистанской разведкой ISI для координации военных усилий. Но никто не предложил Уилсону посетить этих засекреченных воинов. Он еще не заслужил право свободно входить в их мир.
Его график включал традиционный объезд лагерей беженцев, получавших гуманитарную помощь по линии ООН. Эта сцена потрясала всех, кто приезжал в Пешавар: миллионы гордых афганцев ютились в глинобитных хижинах без проточной воды, не имея возможности прокормиться самостоятельно. В тот месяц прибыло еще двадцать тысяч — мальчики и девочки в ярких племенных одеждах, женщины с закрытыми лицами. Они пришли из гористой страны, где их предки жили столетиями. Они принадлежали к легендарному народу воинов, который нелегко запугать и согнать с родной земли.
Каждый из них мог рассказать свою жуткую историю о бегстве из Афганистана. Особенно часто они говорили о боевых вертолетах, зависавших над деревнями и преследовавших бегущих людей. До Уилсона начало доходить, что эта часть Пакистана населена одними афганцами и что он видит целый народ, спасающийся от коммунистов. Зрелище массовых страданий глубоко тронуло его, но ему уже приходилось бывать в лагерях беженцев, и толпы бездомных людей вызывали у него ощущение некой безликой массы. В тот день ему бросилось в глаза отсутствие мужчин: не было даже подростков, не говоря о сорока- или пятидесятилетних. Ему сказали, что все мужчины находятся на войне.
На следующей остановке, в госпитале Красного Креста на окраине Пешавара, Чарли навсегда отдал свое сердце афганцам. Он всегда считал себя защитником бесправных и обездоленных. Жертвы Сабры и Шатилы потрясли его, и теперь он стыдился, что промолчал перед лицом подобной жестокости. Возможно, это отчасти повлияло на его реакцию в госпитале, где он впервые увидел афганских воинов.
Десятки молодых людей лежали на койках. Врач, сидевший рядом с Уилсоном у изголовья подростка, объяснил, что мальчику оторвало руку миной-«лягушкой», замаскированной под игрушку. Это привело Уилсона в ярость. Юноша, наступивший на осколочную мину, сказал ему, что гордится своей жертвой. «Он сказал, что сожалеет лишь о том, что его ноги не могут снова вырасти, чтобы он пошел убивать русских».
Уилсон переходил от одной койки к другой, одуревший от зрелища кровавой бойни, но постепенно вникающий в положение вещей. Он поговорил с раненым командиром, когда тот начал испытывать действие обезболивающего средства. Человек выводил рукой круги в воздухе и говорил по-пуштунски, описывая маневры боевого вертолета, из-за которого он попал сюда. Никто не жаловался на потерю конечностей, но все выражали свою ненависть к вражеским вертолетчикам. И все просили только об одном — об оружии, которое сможет сбивать это сатанинское отродье. Уилсону отчаянно хотелось хоть что-то дать этим воинам, и перед уходом он сдал пинту собственной крови.
Далее последовала встреча с советом афганских старейшин, сотни которых поджидали его в огромном цветастом шатре, украшенном хлопковыми лентами и похожем на восточный лоскутный ковер. Когда Уилсон вошел внутрь, он был ошеломлен зрелищем длинных белых бород, тюрбанов и яростных немигающих глаз. Пакистанцы сообщили им, что конгрессмен приехал как друг с предложением помощи, и они приветствовали его дружным возгласом «Аллах акбар!»
