Военная подготовка состояла, как и в Москве, всего из восьми элементов: строевая (шагистика в русской армии всегда стояла на первом месте), сборка-разборка винтовки и автомата ППШ с имитацией прицельного выстрела (для настоящих стрельб не было боеприпасов), кидание муляжа гранаты, основные приемы штыкового боя, теория владения саперной лопаткой для самоокапывания (самих лопаток было мало и в дело они пускались только в допризывных лагерях), надевание и снимание противогаза, первая медицинская помощь (главным образом, накладывание бинтов на разные части тела), наконец, главное и наиболее частое: залечь цепью с одной стороны и подняться в атаку — с другой. Это чтобы психологически приучить нас не теряться на поле боя, привыкать идти на позиции противника или видеть, как противник идет на тебя. Как только все восемь элементов были отработаны (это примерно месяц-два), все начиналось сначала по второму, третьему и т. д. циклу — так, чтобы был достигнут необходимый автоматизм. Большего военная педагогика тогда дать не могла.
Мои обязанности старшины школьной роты были несложными. Бегать с пакетами в райвоенкомат или другие районные инстанции (иными словами, совмещал должности ординарца и адъютанта). Держать роту в строю, если военрук отлучился на минуту, скажем, к директору школы. Это можно было сделать только одним способом: равняйсь, смирно, на первый-второй рассчитайсь, нале-во, напра-во, кру-гом и т. д. Иначе строй быстро рассыпается и его потом трудно собрать: школьники все же, не солдаты. Чистить и смазывать учебные винтовки-автоматы общим числом более двух десятков штук. Хоть они и были учебные, т. е. к настоящей стрельбе непригодные, но ухода требовали настоящего. И я занимался этим с удовольствием. Ну, и еще вместе с военруком помогать преподавателю вести занятия, где дело по тем или иным причинам не ладилось. Сам я все восемь перечисленных выше элементов отработал досконально и мог выполнять роль инструктора в любом трудном случае.
Кроме того, военные занятия имели еще одну привлекательную сторону, к военщине никакого отношения не имеющую: на них можно было видеть Тамару П. не только мельком на переменах. Показать восьмикласснице, как быстрее разобрать и собрать винтовку — это было абсолютно то же самое, как сегодня, скажем, свозить свою возлюбленную отдохнуть на Кипр. А в бесконечных «атаках» и «контратаках» дело иногда доходило до рукопашной, и иной раз я «одерживал верх», как в переносном, так и в самом прямом смысле слова.
Я придавал этим занятиям такое важное значение (сразу после Тамары П., конечно), что спроси меня и год, и десять лет спустя, что было важного в 42/43-м и 43/44-м учебных годах, не задумываясь, ответил бы: служил старшиной школьной роты.
Пока мы таким образом в октябре-ноябре 1942-го играли в войну, готовясь идти в 1943-м в лагеря допризывной подготовки, а в 1944-м — в армию (тогда это происходило в 17 лет), наши войска под Сталинградом перешли в наступление, во второй половине ноября окружили там крупную группировку противника, весь декабрь громили ее, отбивая попытки прорвать кольцо окружения извне, а весь январь 43-го добивали обреченных и 2 февраля 1943 г. остатки окруженных капитулировали. Уже со второй половины ноября 42-го настроение людей стало резко меняться: мы с утра до вечера слышали победные реляции, читали их в газетах, верили — не могли не верить — им и, в полном смысле слова, воспрянули духом. К декабрю ни о какой партизанщине уже не могло быть и речи.
Помню, 10 января было сообщено о начале уничтожения окруженной армии противника, а уже вечером 12 января мы праздновали в складчину день моего 16-летия. Нам разрешили сдвинуть парты в одном из школьных классов. Кто-то раздобыл редчайшее по тем временам роскошество: бутылку крепленого красного вина, которое сильно разбавили и его хватило почти на полтора десятка присутствовавших. Кто-то принес картофельное пюре, кто-то — нечто вроде салата, были даже бутерброды с сыром и колбасой, т. е. экзотика под стать вину. Был весь 9-й класс, а также, по понятным причинам, Тамара П. с несколькими своими друзьями и подругами. Родителей и учителей в те времена на такие мероприятия приглашать было не принято.
Принесли патефон, зазвучали «Брызги шампанского» и «Рио-Рита». Я танцевал со своим живым божеством, снова краснел и бледнел, с трудом подбирая темы разговора, и нельзя сказать, чтобы божество чувствовало себя при этом очень комфортно: сложно играть роль божества, будучи обычной советской восьмиклассницей.
Летом 1943-го я был назначен — кем бы вы думали? — старшим вожатым пионерлагеря в одном из бывших домов отдыха в полутора десятках километров от Уржумки. Это вам уже не школьная рота старшеклассников на военных занятиях. И даже не полк, которым командовал в Гражданскую войну такой же 16-летний Гайдар-дед. Это несколько сот человек отпетой шпаны из четвертых, пятых, шестых и седьмых классов нашей школы, готовые мир перевернуть, — только отвернись на секунду!
