Несколько дней я шлифовал довольно простые детали. Сам процесс шлифовки понравился мне настолько, что пошли меня сегодня на завод выбирать профессию — я вновь выбрал бы работу шлифовщика. Берешь из ящика с заготовками явную гадость с заусенцами — продукцию фрезерного станка. Включаешь электромагнит — заготовка прикована к железному столу. Смотришь по чертежу сколько миллиметров откуда снимать и пускаешь шлифовальное колесо. Через несколько минут из гадости с заусенцами получается нечто гладкое и блестящее: приятно в руках подержать.
Меньше недели спустя мне дали детали посложнее и порадовали сообщением, что я теперь не школьник, а рабочий — ученик шлифовщика. А рядом стоял ас с многолетним стажем и 8-м, последним разрядом. Надо было видеть, какие чудеса выделывал он на своем станке!
Спустя месяц детали пошли довольно сложные: все чаще приходилось советоваться то с соседом, то с самим сменным мастером — выше начальства для меня не существовало. Случались ошибки, которые требовали поправки, но до самого конца своей заводской эпопеи я ни одной детали, даже самой сложной, не запорол в брак.
Еще через два месяца я дошел до таких вершин мастерства, что был переведен на более сложный станок «Броуншарп». Конечно, сегодня я понимаю, что особо сложных заданий мне не давали, для этого существовали более опытные рабочие. Но и то, что делал, представлялось довольно сложным, требующим порой раздумий, как лучше подступиться. Отношения у меня со всеми соседями были хорошие, советами и даже нередко делом помогали мне охотно, так что работа приносила удовлетворение. Главным образом, тем, что работал «как все», т. е. почти наравне со взрослыми. Тяжеловато было только по средам, когда приходилось стоять и сидеть у станка по 18 часов, чтобы из дневной смены перейти в ночную, и наоборот. Зато потом 18 часов отгула! Ночные смены выдерживал сравнительно легко и даже считал выгодными: ночью спишь часов семь-восемь, а днем больше пяти-шести никак не получается — и все остальное время хоть на голове ходи.
Правда, после 12-часового и особенно после 18-часового рабочего дня особенно много не находишься. Ни на голове, ни на ногах. Тем более, что вся компания тоже зарабатывает себе на хлеб насущный — кто где. Кроме того, никуда не денешься от стояния в очередях и работы домашним водоносом. Поэтому из лета 1942-го в памяти остался только Инструментальный цех завода № 66 Наркомата вооружения — и больше ничего.
Помимо приятных похвал со стороны взрослых, еще одна награда грела сердце. На третьем месяце работы, в виде особого поощрения за старательность и добросовестность, стал часто получать талоны на «стахановские обеды». Это тогда давалось далеко не каждому даже из первоклассных мастеров и являлось чем-то средним между Звездой Героя и Памятником при жизни. Представляете? Всем наливают в миску по половнику баланды, а в другую кидают половник каши или картофельного пюре. А тебе, стахановцу, — аж по полторы миски того и другого, плюс компот из сухофруктов в придачу. Это абсолютно то же самое, как на современных фуршетах министры, генералы, депутаты и прочие голодные нищие жадно хватают куски колбасы или пирожки со стола, а в отдельном кабинете для более приличных людей подается еще и жульен, не говоря уже об осетрине фри или телятине под соусом.
Единственное, чего стыжусь до сих пор: начал курить. Но как быть? В цехе, как на рыбалке, — одни мужики. В день — два перекура по пяти минут. И третий между ними — после обеда. Курят поголовно все, и если простоять «просто так», то это все равно, как попрыгать на одной ножке в коротких штанишках по разрисованным «классикам» асфальта. А куришь — и вроде бы «как большой». И в глазах дам выглядишь кавалером, а не мальчишкой. И даже родители вынуждены смириться: как же — рабочий класс!
Я пробовал курить дедову махорку еще в Ладе и в восемь лет, и в десять. Но кроме того, что приходилось долго отлеживаться на сеновале с мутью в голове и во рту — никакого иного удовольствия не получал. Здесь привыкание было еще более мучительным, потому что «махра» была намного злее. Но постепенно привык — и только тридцать лет спустя узнал, почему люди курят (а также пьют и «колются»): не ради же собственного удовольствия!
Уходил я с завода весь сентябрь месяц. Не помню, когда начали учебный год остальные классы школы — с сентября или с октября. Но 9-й класс открывался с большими трудностями (все-таки девять преподавателей на девять учеников — слишком большая роскошь даже сегодня), долгое время речь шла о вечерних занятиях без отрыва от производства, хотя взрослым было ясно что при 12-часовом рабочем дне без выходных вечером будет не до учебы. Наконец, железная воля матери в качестве районного «министра просвещения» взяла свое: 1 октября мы вдевятером сели за парты соседями многочисленных восьмиклассников (бывших семиклассников).
