Первый толчок от традиционного к повальному пьянству дала, как известно. Гражданская война, расшатавшая вековые устои миллионов семей. Нэп постепенно стал гасить эту волну. «Коллективизация сельского хозяйства» вновь разрушила миллионы семей, погнала их в города и дала новую вспышку пьянства, далеко не угасшую к началу 40-х. Война с ее культом «ста граммов» до и после боя («налей же в солдатскую кружку мои боевые сто грамм») выплеснулась потом в города и села миллионами привыкших сначала к ста, а потом к двумстам граммам при каждом подходящем случае. Пьянство шло по нарастающей все 50-е годы, резко подпрыгнуло в 60–70-е, в связи с массовым переходом от сельского к городскому образу жизни (когда ЦК партии подключил меня к изучению нараставшего бедствия), задергалось в судорогах «почти сухого закона» второй половины 80-х, наконец, обрушилось половодьем в 90-е, и теперь уже недалек трагический конец.
Можно сказать без преувеличения, что одним из очагов, так сказать, разгорания пьянства (наряду с рядом других, о коих ниже) были именно дома отдыха и санатории. Их жизнь, словно нарочно, была организована так, что даже закоренелому трезвеннику было трудно увернуться от стакана спиртного. Да, конечно, трезвенники были. К ним все еще по инерции относилось большинство женщин, превратившееся ныне в ничтожное меньшинство. Были они и среди мужчин. Язвенников, например, или поразительных оригиналов. Большинство мужчин — тоже по инерции — ограничивались тем, что «на донышке», или принимали участие в почти непрерывных возлияниях чисто символически. Но растущие десятки процентов славянских джигитов принимались за дело всерьез.
Я не относился ни к трезвенникам, ни к «символистам», а скорее подпадал под разряд «малопьющих», за которыми шли тогда по убывающей (а потом наравне) «умеренно пьющие» и «сильно пьющие», возглавляемые тогда единичными, а ныне массовыми алкоголиками. С самого начала и до самого конца общения с этими далеко не богоугодными заведениями я проводил утренние часы в компании себе подобных. Обычно это была партия в так называемый «дамский преферанс» (другое название — «книг»), рассчитанная примерно на два часа, которые при желании и возможности можно было повторить, на четырех игроков большей частью поровну разного пола и приблизительно стольких же болельщиков, преимущественно женского пола. Все это вместе в совокупности и составляло компанию, в рамках непрерывного пустословия которой проходили все 24 дня путевки.
В каждом деянии обязательно должен присутствовать стимул и следовать воздаяние. В данном случае роль стимула и воздаяния играла бутылка рублевой отравиловки (что-то порядка десятки рублей или 30 центов на деньги начала XXI века) с лживой надписью «Портвейн», «Мадера», «Херес» или какой-нибудь более правдивый «Солнцедар» на этикетке. Проигравшие сбрасывались по полтиннику на такую бутылку, из столовой на время крался граненый стакан (подлежавший возврату после использования), он трижды наполнялся до краев и присутствовавшие по очереди отпивали из него — каждый в меру своей испорченности. Почти все дамы, естественно, лишь пригубливали, а на каждого кавалера приходилось от четверти до половины стакана, что позволяло приходить в столовую к обеду не просто так, а «выпимши», и этим принято было хвастаться. При отсутствии стакана все то же самое поглощалось прямо из пущенной по кругу бутылки и конечный результат получался тот же.
В промежутках между сеансами игры полагалось купанье — сначала в грязном Томилинском пруду, а впоследствии в еще не загаженном окончательно Черном море — при непрерывном пустословии составлявших компанию. Частенько это сопровождалось «пляжным волейболом». Так было и в 1948-м и в 1961 году. Единственная разница: сначала был глоток псевдопортвейна и пригубливающие дамы. Потом постепенно дело дошло до стакана «Кокура» на каждую мужскую и женскую физиономию поровну. Все дальнейшее происходило уже без моего личного участия, но не секрет — как именно.
После обеда и более или менее «мертвого» часа отдохновения все повторялось сначала, но уже без спиртного, с упором на прогулки или игры типа шахмат-волейбола. И только после ужина жизнь переходила в новое качество, о котором позднее.
Такого рода компании были типичными и составляли нечто вроде центра санаторной вселенной. Или, что то же самое, — пика распределения на «нормальной кривой» отдыхающей публики. В одну сторону от этого пика шли компании поменьше, пары или совсем одиночки, преимущественно стариков и старушек (но не только), которые обходились без купанья, игр и спиртного, целиком посвящая время либо книге (вариант для женщин — вязанью), либо прогулкам при сопровождающей все эти занятия беспрерывной болтовне. В другую — такие же компании, двойки-тройки или одиночки, для которых выпивка являлась своеобразным спортом, к которому долго готовились и итоги которого потом долго обсуждались.
