Помню дом отдыха «Алушта» во 2-й половине 50-х. Там на меня обратила внимание красавица-киевлянка, с которой мы танцевали весь вечер, затем пошли гулять по набережной, я, как умел, обвораживал ее, а она, глядя на меня все более влюбленными очами, восторженно восклицала: «Боже ж мой, мне ж не поверят в Киеве, что я была с самым настоящим кандидатом наук!» Сегодня такие восторги звучат смешно, но в те времена это было равнозначно Филиппу Киркорову полвека спустя. Номер кандидатского диплом по моей специальности был вовсе не миллионным, как сегодня, а всего лишь 716-м на весь Советский Союз. А докторского даже десять лет спустя — всего лишь 202-м.
Началось комедией, а кончилось трагедией. На танцах следующим вечером красавицу перехватил более энергичный мужчина, который тут же повлек ее гулять по все той же набережной, но не стал рассказывать ей о чудесах исторической науки, а просто поволок в ближайшие кусты, изнасиловал (в домах отдыха такое деяние под Уголовный Кодекс не подпадает) и, вернувшись в палату, — мы случайно оказались сокамерниками — как обычно, под общий гогот долго в деталях расписывал, как эта б… изворачивалась, предлагала снять комнату, чтобы не по-собачьи, и даже пыталась сопротивляться, но он ее… и т. д.
Весь следующий день пострадавшая где-то пряталась, но вечером имела глупость все же прийти на танцы, где решительно отказалась не только повторить прогулку, но даже танцевать со своим овладетелем и обладателем. В результате получила публичное повторение вчерашнего рассказа прямо тут же, на танцплощадке, вспыхнула, чуть не бегом ушла в палату и тем же вечером исчезла — видимо, собрала чемодан и уехала первым автобусом в Симферополь и первым поездом в Киев, предпочтя потерянный отпуск трехнедельной роли даровой проститутки или трехнедельному же публичному глумлению над ней двуногого скота.
Грубо ошибется тот, кто подумает, что такое глумление было возможно лишь полвека назад. Полстолетия спустя, на самом исходе XX века, одна из моих ближайших помощниц по созданию Ассоциации содействия Всемирной федерации исследований будущего, ставшей потом (уже без нее) одной из основ Международной академии исследований будущего — между прочим, доцент ИППК МГУ, старуха под пятьдесят, вся насквозь в болезнях, после двух психо- и двух онкодиспансеров — поехала вовсе не в крымский дом отдыха, а в сеульский университет, чтобы получать там две тысячи долларов вместо двух тысяч рублей в Москве. А приехала остервенелая, потому что за эти доллары пошла там по рукам и подхватила что-то венерическое, стараниями коллег в Сеуле и Москве стала посмешищем всего МГУ и вряд ли встречает ныне свою старость счастливою, потому что загнала этой историей в гроб своего второго мужа, безумно любившего ее. Думаю, что и в сегодняшних домах отдыха изменений на этом фронте нет.
…Учеба в МГИМО подходила к концу, наступил день распределения. Меня не насторожила многолетняя эпопея с кандидатством в ВКП(б). Мне даже в голову не приходило, что по анкетным данным я попадаю в разряд выпускников 2-го сорта. которым закрыта дорога в госаппарат. Никто никогда не говорил мне, что анкетно я обречен на второсортность.
Вдруг как удар громом: направление в ТАСС.
Вообще-то начальство единственный раз в истории человечества поступило прозорливо и мудро. Кто-то из кадровиков разглядел во мне прирожденного журналиста, который, несмотря на сложные перипетии своей жизни, ровно через десять лет, вопреки своей воле, станет и до конца своих дней останется наполовину журналистом. Пусть не формально, зато из самых плодовитых в мире (больше тысячи публицистических статей, сотни телерадиовыстутиений).
Но в те годы я журналистику и журналистов презирал скопом и огулом. И было за что. Вы только посмотрите «партийные» газеты и журналы того времени! Радиопередачи вряд ли тогда записывались, а телевидения еще не было, но и тут все было то же самое. Это даже не проститутка. Это поп-расстрига, кощунствующий занудно, как пьяный дьячок. Да так, что ни читать, ни слушать невозможно. Начать зарабатывать хлеб таким постыдным проститучьим способом казалось ужасным.
Позже я сообразил, что, помимо «партийной», есть еще «научная» и многая другая интересная журналистика. Еще позже научился отличать продажных мужчин (и женщин) от Настоящего Журналиста, равнопорядкового с Настоящим Писателем, акул пера от рыцарей пера, паппарацци от Художника-Фотографа, радиошлюх и телепроституток обоего пола от вполне порядочных людей. Словом, Доренко от Фоменко (не того, который академик-графоман, а того, который шоумен).
Но тогда я просто ударился в панику. Даже синекура обозревателя «Правды» — вершина журналистской иерархии тех лет — казалась мне противнее и унизительнее уборщицы в общественной уборной. Что, как ни странно сегодня, ничуть не мешало оставаться отъявленным сталинистом (таким же, как отъявленным милитаристом). Что же? Разве мало фанатиков-камикадзе, которым противна работа ассенизатора?..
