Все смеются, а я задыхаюсь от счастья, как будто бы мне призналась в любви моя тогдашняя роковая Тамара.
Ну, а степени-звания, «мировое имя» и пр. — эта суета сует скоро исчезнет вместе со мной бесследно.
А теперь «Си-Минор».
Есть основания для огорчений, стрессов, депрессии, предсмертной тоски гораздо более веские, чем личные обиды.
Я ведь не знал иного мира, кроме талибского зверинца, казармы, острога, в котором вырос. И до 25 лет был самым обычным зверенышем этого зверинца. А затем страстно захотелось сделать зверинец человечным.
И что же?
На месте талибов возникли сплошные остапы бендеры. Остап — не талиб. Он много умнее, он плодит вокруг себя таких монстров, что в ужасе побежишь голосовать за него, перепробовав все мыслимые виды подъема оппозиционного движения, а потом плюнув на политику и, вместе со всеми россиянами, занявшись грядками у себя на даче.
Страна как была, так и осталась во власти бендеров. Можно ли радоваться этому обстоятельству? Можно ли не считать прошедшую жизнь постылой и пропащей?
Тем более, что и прошла-то вся она в палатах советского обществоведения, до сих пор дающего знать о себе разнообразными гоголевскими «Записками из сумасшедшего дома».
Если бы какой-нибудь доброхот вдруг вздумал издать полное собрание моих сочинений — я решительно воспротивился бы такой придури (и в точности так же отнесся бы к подобному прожекту касательно любого из моих коллег). Да, там есть крупицы разумного, доброго, вечного, но в целом это, конечно же, не что иное, как псалмы Большого Талибана — материал для психоаналитиков грядущих поколений.
Я вырос в убеждении, что порядочный человек — это начальник, а подонок — кто чином ниже. В убеждении, что закон — это болтовня для отвода глаз от личных связей и взяток. Что политика — это «грязное дело» (цитата одного политикана) и что только в ней знание — сила. Все заблуждения пришлось преодолевать годами с великим трудом.
Не повезло мне только с культурой и искусством. Воспитанный на классике, я с отвращением взирал на всякое отступление от нее. А когда появились 8000 писателей, 2000 поэтов и еще больше тысяч одинаковых художников — для меня словосочетание «современное искусство» сделалось отталкивающим. Я попытался разобраться в этом феномене, разработал целую теорию деградации западного искусства от Золотого к Серебряному, Бронзовому и Железному веку, но попал в засаду сзади.
Сначала — из-за рекламы и беспрестанного мордобоя — возненавидел ТВ. И хотя, по иронии судьбы, приглашаюсь туда довольно часто, но любые «ток-шоу» и «круглые столы» отвергаю с порога. Затем отключил радиоприемник: тоже из-за рекламы — и перешел за завтраком, обедом и ужином на все ту же классику, только дискетно-сидиромную.
Затем сообразил, что любая поездка для встречи с любым искусством для меня осталась в XX веке. Слишком много неудобств с транспортом. Уж лучше плохое ТВ, чем самый хороший театр. Я очень надеялся на свои домашние сокровищницы искусства, но просчитался и тут. Выяснилось, что раскрывать в миллионный раз любимого классика — лучше просто посидеть и помечтать-повспоминать о нем. А неклассика раскрывать изначально не хочется. Как сказал по этому поводу один из Марков (Захаров или Розовский — не могу вспомнить): я сам так умею.
Короче говоря, искусство перестало быть частью моей жизни. Оно, как некогда любимая женщина, предало меня. А наукой, как уже говорилось, я больше не могу заниматься — она сделалась для меня хуже политики. Чего еще исследовать, когда все уже исследовано-переисследовано, а ни выхода на публику, ни результатов (в смысле пользы) все равно нет. Словом, вновь и вновь видится кошмарный сон: я в одиночку карабкаюсь по каменистой скале, вот-вот сорвусь, а далеко внизу — страшное темное море.
И вот только туч открывается, что весь кошмар — впереди. Я — не только воспитанник русской классики. Я еще и продукт западной цивилизации нескольких последних веков, которая близится к своему концу.
Мы не сразу сообразили, что происходит. Мы начали рутательски-рутать своих детей, внуков и правнуков за то, что они перестали читать книги (только из-под палки, как наказание!), но зато, в отличие от нас, еще на горшке в малышовой группе отлично ладят с компьютером, блаженствуют в мире клипов, приводящих нас в исступление, и лучше чувствуют себя в виртуальности Интернета, чем в реальности бытия.
Итак, моя жизнь дважды прожита зря. С одной стороны в ритуальных танцах диких талибов. С другой — в смешной роли древнего шумера, который высекает какие-то клинышки на своих кирпичиках, тогда как вокруг все ловят кайф от совсем других наркотиков.
Правда, и век любителей нынешнего кайфа не долог. За ним уже зримо прорисовывается совершенно новое будущее. Но мне от этого не легче. Я чувствую себя одиноким на берегу своей утопающей Атлантиды, спешно дописываю последние строки, запечатываю их в бутылку и бросаю ее в надвигающийся Новый Океан.
Русская деревня начала ХХ в.
Трактор «Фордзон». 1924
Страстная площадь в Москве. Начало 1930-х гг.
Трамвайная остановка «Соломенная сторожка». 1951
