На следующее же утро, вместо возвращения на дачу, побежал по указанному адресу. Волхонка? Где это? Выяснилось, что это — где Музей изобразительных искусств. Метро «Дворец Советов» (ныне «Кропоткинская»), Хотя никакого дворца не было, равно как и сегодня Кропоткинской. Храм Христа Спасителя взорвали за двадцать лет перед тем. Металлический каркас будущего фундамента Дворца разобрали на более полезные нужды за десять лет перед тем. Бассейн на месте котлована стали сооружать через десять лет. А Храм восстановили еще через сорок. В 1950 году на месте развороченного котлована плескалась огромная вонючая лужа, огороженная, как всегда и везде на Руси, полуразваленным забором. Напротив возвышалось большое по тем временам строение — целых пять этажей. Действительно, через дом от Музея. У входа, как на дверях коммунальной квартиры, красовалась полудюжина вывесок: Институты экономики, философии, истории…
Решительно открыл дверь и спросил вахтера, где сектор военной истории. Оказалось, с черного хода по лестнице на второй этаж. Нашел вывеску. Постучался…
И попал в иной мир, на другую планету, где доживаю, вместо запланированного краткого привала на пути в Корею, восьмой десяток лет существования.
…Во время моей учебы в аспирантуре произошло событие, перевернувшее привычный мир — в марте 1953 года умер Сталин.
Хоронить мы его отправились, как на демонстрацию, в привычном добровольно-принудительном порядке, всем институтом, вместе с миллионной колонной во все Садовое кольцо. Конечно, без смеха и анекдотов: знали, что каждый десятый из нас — платный осведомитель (правда, не знали, что каждый второй — бесплатный доносчик). Но и без особой печали. Хоронили, как древние греки своего Зевса. Бог, конечно, но найдутся другие марсы-аполлоны.
Мы дошли до Трубной площади, перегороженной военными фургонами, где три людские реки — со Сретенки, со Страстной (Пушкинской) и с Садового — свивались в мощный водоворот. Чтобы ручейком потечь к Театральной площади и далее к Дому Союзов, где почти за тридцать лет перед тем покоился несколько дней один вождь и теперь, перед положением в тот же Мавзолей, возлежал другой.
Когда три огромных реки свиваются в одну теснину, получается Ниагара. Когда три русских толпы норовят пролезть одна поперек другой — получается Ходынка с тысячами задавленных насмерть.
Правда, на этот раз задавленных насмерть были не тысячи, а всего лишь сотни, что для России запросто. Но мы имели все шансы попасть в их чисто. Нас спас какой-то сержант, крикнувший, чтобы мы на карачках пролезли обратно под огромными военными фургонами. Мы так и сделали, чуть ли не ползком по грязному асфальту. И уже оказавшись на внешней стороне, услышали дикий вой сотен людей, погибавших под грудой тел других, на которых напирали со всех сторон сзади.
Достойная тризна — как у всех древних ариев, включая язычников-свавян: раз гибнет вождь — с ним в могилу должны лечь его кони, жены и слуги.
Этот вой до сих пор у меня в ушах. И соответствующее впечатление сохранялось много недель.
Мне трудно найти слова, чтобы рассказать читателю начала XXI века о том, что полвека назад русские были абсолютно такие же, как сейчас, и в то же время совершенно другие.
Дело не в том, что для них женщина в мужских штанах была такой же диковиной, как сегодня некая Эллис («а вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?!»). И даже не в том, что мужчина, только что страшно матерившийся при очередном аврале, из которого сплошь состоит жизнь русского человека, резко менял тон при спокойном обращении к женщине.
Вы не поверите, но ни министр, ни генерал, ни самый отъявленный бандит, ни даже режиссер, который просто по профессии обязан быть отъявленнее всякого бандита, в беседе с женщиной не мог употребить ни одного слова, позорящего русских до сих пор в глазах всего мира. Не только матерного, но даже просто грязного. Это было для него хуже, чем наложить в штаны перед очами красавицы. И, что еще удивительнее, женщины вообще не употребляли таких слов даже на авралах. Тогда как сегодня невозможно представить себе профессора или артиста женского пола, которая выговорила бы хоть одно не матерное и не грязное слово, не выпуская изо рта замусоленной сигареты.
Главное заключалось в том, что у этих людей не были изжиты вековые царистские иллюзии, которые за сорок лет до XX съезда КПСС были сильно извращены, но еще сильнее, пардон за каламбур, усилены. «Вот приедет барин, барин нас рассудит!» — эти слова поэта надо бы сделать государственным девизом России, настолько полно выражают они менталитет русского человека.
«Пади!» — проносится царская тройка, и крестьяне на обочинах падают на колени прямо в грязь перед мелькнувшим живым богом. Как же, ведь «помазанник Божий» и «вся власть от Бога»! Перед местной властью можно бунтовать сколько угодно, но царь… Если бы царь-батюшка знал!.. Если бы приехал и рассудил…
