«Слово имеет товарищ Сталин!» — и тысячный зал в едином порыве встает, разбивая себе ладони в овации и раздирая рот в радостном крике. А вся страна приникает к черным тарелкам радиорепродукторов. Как же, ведь живой классик-гений, такой же живой бог, как и царь (да он и считал себя царем в разговорах со своими близкими). Местная власть может творить любые безобразия, но живой бог… Если бы товарищ Сталин, родной и любимый, знал!..
Сегодня старик или чаще старуха с портретом Сталина в руках — это либо еще не успевший умереть, выживший из ума маразм, либо форма протеста против ворья, дорвавшегося до власти и оказавшегося хуже разбойников-талибов допрежь «новых русских». Полвека назад незримый портрет Сталина был в руках у каждого.
Плюньте в глаза тому старцу, который шамкает, будто он и тогда все знал, все видел, все понимал. Только не говорил. Ну как собака…
Таких были единицы — не больше, чем один на тысячу, а то и на десяток тысяч. Из недобитых дореволюционных интеллигентов. Из недострелянных коммунистов 18-го года. Но и те сидели ниже травы, тише воды, подпевая хором. Все остальные были, как сегодняшние православные: кто истово верующий, кто истинно, кто скорее чисто формально, приличия ради.
Сталин или Гитлер не были какими-то исключениями. Это просто высочайшая эффективность любой хорошо поставленной тоталитарной пропаганды и идеологии. Эффективнейшая «промывка мозгов» каждому с детства.
Мне кажется, в данном случае наиболее подходит аналогия с древними греками. Ведь они искренне верили в своих богов, в своего Зевса. Лишь единицы среди философов (которых можно по пальцам пересчитать за всю историю Древней Греции) могли усомниться в общепризнанном. Но и они помалкивали. Потому что Сократа приговорили к смерти за гораздо меньшее святотатство, чем отрицание богов вообще.
Да, Зевс мог вести себя, как простой смертный. Или, точнее, как типичный режиссер. Сжил со света своего родителя, гневался понапрасну, приставал к хорошеньким женщинам. Но при всем том был и оставался всемогущим режиссером мироздания, от воли которого целиком зависели жалкие статисты-люди.
И вдруг оказывается, что всезнающий и всемогущий Зевс — всего лишь третьеразрядный турецкий паша. Дорвавшийся до власти в соседнем султанате и захлебнувшийся в море крови. А его Марсы-Гефесты-Аполлоны — дворовая шпана, тут же передравшаяся в грызне за власть.
И сказано-то было на XX съезде КПСС в январе 1956 г. лишь о ничтожной доле сталинских преступлений. И сказано-то было в расчете на «закрытую аудиторию», чтобы ловчее расправиться с более сильными соперниками. Но стоустая молва мгновенно сделала «закрытое» общеизвестным. И потрясший всю страну шок был посильнее, чем от столкновения Земли с Луной. Это как если бы вдрут узнал, что твой родной и любимый отец — подонок, воришка и вообще кастрат с детства. Или твоя сотрудница, которая много лет помогала тебе в работе, обыкновеннейший доцент МГУ, каких сотни, — вдруг в погоне за длинным долларом в Сеуле пошла по рукам и была печатно аттестована коллегами, как валютная проститутка, последняя шлюха и вдобавок почему-то еще — курортная б…ь.
Приходилось читать о полутора десятках тысяч русских коммунистов, которые покончили с собой, когда Ленин объявил об отказе от «военного коммунизма», и их жизнь в их глазах потеряла смысл. Уверен, что это были именно русские, потому что никакая другая нация в мире на такие оргвыводы в подобной ситуации не способна.
Не знаю, сколько тысяч покончили с собой при вести о смерти Сталина (сотни задавленных на его похоронах, как всегда в России, — не в счет). Но собственными глазами видел десятки из сотен сотрудников родного института — особенно старых членов партии, — которые неделями и даже месяцам ходили потерянные, словно их ни за что ни про что выгнали разом из дома, из партии и с работы. Думаю, что такое творилось не только в нашем институте.
Моя реакция была кардинально иной. До аспирантуры никаких проблем с живым богом не возникало: умереть за него, как за отца родного, мечталось в самых радужных грезах. В аспирантуре контакты со старой интеллигенцией несколько охладили этот пыл. Оказывается, неладно что-то не только в датском королевстве. Но живой бог все еще оставался богом. В своих великих делах и заботах («Экономические проблемы социализма», «О языке» и пр.) он мог забыть о таких пустяках, как воспитание подрастающего поколения или стимулы труда. Тут надо было подсобить Зевсу, что я и делал в меру своего разумения. И научно-фантастический роман о коммунизме собирался сочинять в помощь ему лично. Наверное, если бы получилось — послал бы в Кремль с дарственной надписью, как Горбачеву тридцать лет спустя.
